Онлайн консультация психолога

Повтори путь
Сергея Попова
- стань
нейрооператором,
нейрокорректором

ЗАРАБАТЫВАЙ ЛЕГКО!
Нейрооператор


Нейрокорректор




Авторская методика
С.Н. Попова



История создания – практика самоисцеления
Для чего вскрывается тайна
Недостигнутая цель
Бесцельно прожитые годы
Сведение счетов
Собственный взгляд
Баланс страстей
Место Силы
Достижение сходства с известными произведениями

Персонажи и их прототипы, другие участники
Антон Ведрин
Алия
Марго
Капитан Баталин
Петр, Борис, Шурка
Пиротехник Кирюша
Рита
Платон Филиппович
Володька
Премьер
Анзор
Другие участники

Завещанный Алмазный Дебют. Попов С.Н.

Ничего придурочного в моем детстве не было, если не считать любительское кино. Детство как детство. Поэтому, когда капитан спецслужб Баталин заявил мне намедни, что я, лейтенант тех же спецслужб, Антон Ведрин  – придурок, и не просто придурок, а придурок с детства, я внутренне категорически не согласился с ним. Да и в ФСБешники я пошел не по своей воле –  меня пинками загнал туда отец, видя, что из такого балбеса, как я, всё равно ничего путного не выйдет. А ведь мне будет надо семью кормить, когда во мне всерьез взыграет желание размножаться, а не от случая к случаю, как это имеет место сейчас. И вот я – боец невидимого фронта, и при этом, по мнению большинства, я – балбес. Нет, я не полный балбес от природы, просто я ничего не понимаю в той профессии, которой меня заставила заниматься жизнь. Будь у меня другая профессия, например, режиссер кино или театра, я уверен, что те же окружающие называли  бы меня не балбесом, а юным дарованием, человеком, подающим большие надежды, может быть, даже гением. Но, повторяю, жизнь не оставила мне другого выбора, как стать сотрудником спецслужб. Потому что те места в жизни, на которые я претендовал, – режиссер театра или кино, заняли другие детишки, тоже, кстати, балбесы, дети тех, кто сам был или режиссером или видным деятелем искусств. Мне отец так и сказал: «Зря ты бегаешь со своей кинокамерой, зря бегаешь в свой драмкружок, Бондарчук нашелся! Олег Ефремов! Места тебе ни на Мосфильме, ни на Ленфильме, ни во МХАТе всё равно нет – и не будет. Нынешним народным артистам своих детей, дай Бог туда засунуть. Деятели искусства, они знаешь, как плодятся? У них и брачные дети, и внебрачные – впору каждый год для их отпрысков новую киностудию открывать или новый театр. В нашей конторе на всех, слава Богу, информация имеется». Я понял: из-за плотоядности всяческих народных артистов мне одна дорога – в ФСБ. Отец у меня  сотрудник спецслужб, подполковник, значит, мне туда же. «Папа! – воскликнул я, и комок слёз сдавил мне горло,  папочка, но ведь я не поймаю ни одного бандита, не разоблачу ни одного шпиона! Бандиты будут убивать людей, шпионы  предавать Родину, а я не смогу никого защитить. Я не создан для этого». –   «А тебя это трахает, что ты не сможешь никого защитить? - глядя мне серьезно в глаза, спросил отец и добавил,  - Подумай, сынок, хорошо подумай, прежде чем отвечать». Я хорошо подумал и ответил: «Нет, не трахает». – «Молодец! – ответил отец и одобрительно похлопал меня по плечу. - Из тебя получится вполне сносный боец невидимого фронта. Я в тебе не ошибся. - И добавил. - Запомни: сумеешь защитить себя –  защитишь и Отечество. У вас в театре, кажется, есть такой термин «предлагаемые обстоятельства». Так вот работа в разведке, сынок, предложит тебе такие обстоятельства, что если захочешь свою шкуру спасти, то и врагов переловишь и Родину защитишь».

Сегодня, когда по отделу пронесся слух, что на самой окраине города в театре замочили какую-то бабу  режиссера, я, скажу честно, испытал даже внутреннее удовлетворение. Злорадно подумал: «Тоже, небось, внебрачная дочь какого-нибудь народного артиста». – «Историческая справедливость, она восторжествует и без нашего участия, - вспомнил я опять же напутствие отца, - главное, ей, справедливости, не препятствовать в этом, не мешать». И вот одной папиной дочкой, которая, возможно, заняла именно мое место, стало меньше. Я знаю, что нехорошо так думать, ну уж что в голову пришло,  то пришло.

Режиссера замочили в старом полуразвалившемся доме с давно выселенными жильцами. Стекол в окнах не было  одни зияющие проемы. Это было место, где разворачивалось театральное действо. Я когда-то читал, что английский режиссер Питер Брук тоже ставил спектакль на развалинах, кажется, оперу «Кармен». Доморощенная «Брукиня» взялась ставить в «естественных декорациях» пушкинского «Каменного гостя». Нет, меня заставило возмутиться отнюдь не это обстоятельство, а то, что режиссерша сама взялась играть в спектакле роль Лауры  «осьмнадцатилетней куртизанки», хотя самой женщине было почти пятьдесят, называется, дорвалась. Седая, морщинистая (я видел фотографию трупа),  и на тебе: куртизанка!

Обстоятельства её смерти были таковы. Дон Карлос спросил: «…Но, когда твои глаза впадут и веки, сморщась, почернеют, и седина в косе твоей мелькнет, и станут называть тебя старухой, тогда, что скажешь ты?» Пятидесятилетняя куртизанка, на мгновение якобы задумавшись, произнесла: «Зачем об этом думать?» А затем, топнув ногой, велела поклоннику: «Приди, - открой балкон». Тот, кто изображал Дона Карлоса, сделал вид, что открыл. Старушенция подалась всем телом в проем окна и с придыханием заголосила пушкинскую строфу: «Как небо тихо; недвижим тёплый воздух, ночь лимоном и лавром пахнет…». Именно в этот момент откуда-то снаружи сверху свесилась вверх ногами фигура мужика. Его голова зависла в проеме, затем он выхватил нож, резанул великовозрастную куртизанку по горлу и взмыл вверх. Лаура рухнула на пол, а труппа, в полном составе наблюдавшая за тем, как репетирует их патронесса, ахнула, а затем, как по команде, каждый схватил свой мобильник и стал вызывать скорую.

Это то, что рассказывали о происшествии в отделе. Дело было, конечно, для ментов, но его передали нам,  и вот по какой причине. Оказалось, что убитая была осведомителем ФСБ. Сам я на осмотр трупа не ездил  не люблю трупаков. И вот почему: в меня после встречи с ними пиво не лезет. Вот не лезет,  и всё! Организм особенный. А это значит, что вечер после свидания с трупом для меня проходит зря. Нет, меня, конечно, вызывали на осмотр тела, но я отвертелся. Причем отвертелся так, что можно как анекдот рассказывать.

Позвонил, конечно, сам капитан Баталин. Позвонил, главное, когда я уже пришел домой и первую бутылочку пивка уговорил. Пивко пил чешское. Я разное там наше пиво или из Германии не люблю - не пиво это вообще: ни вкуса, ни запаха. А вот у чешского есть вкус, а главное есть  запах. Меня ещё отец учил: «Водка должна быть русской, а пиво - чешским». Так вот: кинул первую бутылочку как за себя –  и на душе потеплело. У меня всегда теплеет на душе, когда удается отгородить себя от внешнего мира: от этих непрестанных врагов, внутренних и внешних, от начальников, рапортов, трупаков.  Правда, для этого одной бутылки маловато. Но я-то об этом знал и, конечно же, подготовился. Так вот звонит капитан Баталин: «Подъём, лейтенант! У нас трупак!» Я поднял глаза, а у меня ещё три бутылочки любимого чешского пивка на столе стоят и мне улыбаются, а под пивко креветочки уже закипают в кастрюльке, а по телеку –  футбол. А у Баталина, видишь ли, трупак. Ну, я и рассуждаю так: «Это у тебя трупак, а у меня креветочки  вот ты с ним, с трупаком, сам  и валандайся». Но это я так мысленно рассуждаю, а вслух говорю: «Какая жалость, товарищ капитан: я так хотел трупака посмотреть, но, увы, я жестоко болен».  – «Да ты же с работы здоровый уходил!» - орёт капитан. «А вот пока до дома доковылял, заболел, - неторопливо объясняю я, и уточняю, - враги умышленно заразили. «Какие ещё враги?» - недоумевает Баталин. «У сотрудника федеральной службы безопасности, что, по-вашему, мало врагов?» - спрашиваю я своего шефа. И Баталин, кажется, душе согласился со мной – он как-то сник, забормотал: «Ну, конечно, конечно, на нас вся страна волком смотрит…», а потом неуверенно, скорее, для проформы спросил: «Так у тебя, Ведрин, что, и справка есть?» – «Будет, - отрезал я, - к завтрашнему утру непременно будет». – «Ну, смотри!» - буркнул шеф и бросил трубку.

Я разволновался... нет, не от звонка начальника, оттого, что креветки закипели,  и пена побежала на плиту. Решив успокоить нервы, я раздавил ещё одну бутылочку чешского. Не знаю, как вы, а лично я предпочитаю пить пиво только из горлышка  из стакана не люблю - во-первых, не тот вкус, а во-вторых, какое-то время надо ждать, пока пена осядет, а у меня «трубы горят» - они у меня всегда горят. Короче, мне некогда. Я ещё один бутылёк из горлышка в себя втянул, успокоился, и на душе стало сосем  тепло: как будто я оказался в детстве, как будто отец и мать  живы, в обиду меня не дадут, и напоят и накормят. Эта любовь к близким людям, поток собственных мыслей, интересных мне,  и только мне, и создает ту скорлупу, которая надежно отгораживает меня от внешнего мира. Кстати, надо не забыть поесть. Я отбросил креветки на дуршлак, затем выложил на блюдо, лимон пополам разрезал, чтобы соком кропить. Доставить себе удовольствие - это искусство, для этого муза должна тебя посетить, как поэта, например, Александра Пушкина. Я не стал портить величие момента, не стал думать, откуда я, например, достану врачебную справку о своей болезни. «Служенье муз не терпит суеты. Прекрасное должно быть величавым», - вспомнил я знаменитую строку. «Это и о моих креветочках, - подумал я. - А что у меня есть в жизни хорошего, кроме них?  вдруг неожиданно спросил я сам себя и честно ответил: «Ничего нет». И вдруг очень больно мне стало от такого ответа. Но ещё больнее мне стало от осознания того, что и этой мизерной ничтожной радости меня только что хотел лишить мой непосредственный начальник капитан Баталин. «Нет, не отдам свою радость!  решил я, - костьми лягу, а не отдам! Не поеду смотреть трупака».

Я всегда беру именно четыре бутылки пива, потому что после опорожнения четвертой наступает мягкий такой уход сознания. Сознание, словно литерный поезд, плавно начинает уходить куда-то вперед, в сладкую неизвестность, и ты плавно движешься вместе с ним, окутанный теплотой и любовью. А все эти мерзкие морды провожающих остаются где-нибудь позади, даже если они не хотят этого, даже если они этому всячески сопротивляются. А впереди у тебя убаюкивающая дорога, дорога куда-то вглубь себя  лишь бы от всех подальше.

Но в этот раз мне не удалось надежно закрыться от реальности. Она настигла меня во сне. Мне приснился заброшенный дом, оконные проемы без рам и стекол, сорванный паркет на полу, а в пыли  лежала та самая режиссерша и о чем-то меня просила, как хорошо знакомого друга. Я понимал, что она мертва, я всей душой хотел от нее отделаться, пользуясь тем, что, кроме нас двоих, в этом доме никого нет. Главное, нет моего начальства, поэтому я потом могу сказать всем, что никогда не встречал убитой режиссерши и не слышал ее просьб, поэтому не должен их исполнять  и вообще заниматься этим трупом. Я кивал ей в ответ, а сам все думал, как поскорее улизнуть. Я уже почти повернулся к ней спиной. Но убиенная вдруг схватила меня за руку. Я взглянул на нее и увидел, что у нее в руках откуда-то взялся большой круглый пирог. Она протягивала его мне и умоляла съесть. Было омерзительно даже представить себе, что я возьму в рот ее угощение. Но она не отставала, и я решил откусить. Откусил и стал пережевывать. И в этот момент заброшенный дом наполнился людьми. Все эти  люди видели, что я «засветился» рядом с покойной, что нас теперь что-то связывает. А главная неприятность состояла  в том, что рядом со мной уже стоял мой начальник капитан Баталин и с обидой в голосе спрашивал: «Что ж ты мне вешал лапшу на уши, что заболел? А сам ведь оказался на месте происшествия даже быстрее меня». Покойная тоже вдруг замолвила за меня доброе словцо моему начальнику: «Хороший мальчик  раньше всех ко мне прибыл».

Я проснулся. Первая мысль после   сна: да, от осмотра трупака я отвертелся, а вот от участия в этом деле, пожалуй, вряд ли. Такая перспектива меня не обрадовала: куда спокойнее носить на службе бумажки с этажа на этаж, чем бегать как собака с высунутым языком, пытаясь что-то расследовать. За окном было темно, и я решил продолжать спать.

Утром я проснулся с мыслью о том, откуда взять справку о мнимой болезни и о какой именно. Как-то было надо оправдать свое вчерашнее отсутствие на месте происшествия. Первая мысль, конечно, о Янге  у неё мать  врач, что-нибудь да придумает. На будильнике семь часов утра. В восемь может позвонить злополучный капитан Баталин. Придет на службу, увидит, что меня нет, и давай звонить. А на службу я сегодня не пойду, пусть там преступники хоть всех наших агентов перемочат  не пойду  ведь я тяжело болен. А значит, надо звонить Янге.

Янгу турнули с первого же вступительного экзамена при поступлении в медицинский институт, и она сейчас работает секретарем-референтом в какой-то организации, связанной с фармакологией. На работу ей к восьми, так что звонить уже можно. Набираю номер. Тревожный голос Янги: «Что-то случилось? Почему в такую рань?» – «Надо от работы закосить, - отвечаю я, - спроси быстренько мать, какая инфекция сейчас ходит по городу и какие симптомы заболевания». Слышно, как Янга о чём-то говорит с матерью, затем обе хохочут. Янга, едва сдерживая смех, говорит уже в трубку: «Сейчас в разгаре вирус гриппа, симптомом которого является  метеоризм»  «Что-что? - переспрашиваю я, - какой такой "метеоризм?"» – «Ну, это научное название обильного газовыделения, - хохочет Янга. - Словом, жалуешься на головную боль, слабость, высокую температуру, а главное, напираешь на то, что у тебя пучит живот. Понял?» – «Понял», - отвечаю я.

Температуру себе я делаю элементарно:  купил как-то в аптеке миниатюрную грелку, в грелку я наливаю горячую воду и зажимаю подмышкой, в таком виде я занимаю очередь в процедурный кабинет. Прямо перед тем, как войти, я ослабляю нажим на грелку, она падает и удерживается рубашкой, заправленной в пояс брюк. Медсестра ставит мне градусник в разогретую подмышечную область, и дело в шляпе  на термометре такая температура, что впору скорую вызывать. Бюллетень в кармане. Но сейчас этого трюка мне мало: за последний месяц я уже дважды так появлялся в поликлинике,  в третий раз могут что-нибудь заподозрить. Нужен самый настоящий грипп, вернее, его симптомы, а если быть совсем точным, нужен этот самый, как там его - метеоризм. Откуда его взять?  Эврика! Надо спуститься в магазин, взять «бомбу» кока-колы, для усиления эффекта нагреть её на водяной бане, разом выпить литр или два  и бегом в поликлинику. Я думаю, им там мало не покажется.

Сказано – сделано. Я спускаюсь вниз, покупаю «бомбу», грею её на водяной бане, то есть в кастрюле с кипятком, пью, давясь горячим газом, и немедленно несусь в поликлинику, которая, слава Богу, находится от меня через два дома. Грелка с горячей водой обжигает мне подмышку. В процедурном кабинете у меня фиксируют температуру 38,9 градусов, а терапевт, едва заслышав о том, что у меня вдобавок к температуре ещё наблюдается метеоризм, машет на меня руками, как на прокаженного, немедленно отсылает еще к какому-то врачу. Тот просит спустить брюки, пытается вставить мне в задний проход какой-то инструмент, кажется, калоскоп, как вдруг!.. В общем, любопытного врача как ветром сдуло. Он, можно сказать, впечатался в стену, держа в руках свой калоскоп. В панике врач обхватил руками голову: «Молодой человек, да у вас тот самый вирус, который сейчас свирепствует в городе. Я запрещаю вам выходить из дома. Это, во-первых. А во-вторых, срочно сообщите мне, с кем вы в последние дни были в тесном контакте?» И вот тут я выпалил: «С капитаном Баталиным!» И назвал его место работы. Врач вытянулся по струнке. «Передайте капитану Баталину, - сурово приказал он, - что он должен доставить свой кал в нашу поликлинику в течение 24 часов. В противном случае мы его из-под земли найдем, хотя он и офицер спецслужб. С вирусологами не шутят!»

Я не шагал, я летел домой. Я сидел над телефоном, наверное, как курица сидит на яйцах,  ждал звонка своего шефа, и, наконец, он раздался:

– Болеешь?

– Так точно, товарищ капитан.

– Медицинская справка есть?

– Так точно, товарищ капитан.

– Кем выдана?

– Районной поликлиникой. 

- Не действительна. Пусть наша ведомственная санчасть зафиксирует твою нетрудоспособность. Так что руки в ноги  и марш в нашу медсанчасть.

- Никак нет, товарищ капитан. Мне запрещено выходить из дома. Это, во-первых. А во-вторых, вам, товарищ капитан, следует прекратить поиск врагов и в течение 24 часов доставить свой кал в мою районную поликлинику.

– Почему нужен именно мой кал? – удивленно спросил Баталин.

– А вы последний были со мной в контакте. И для убедительности я добавил:

- С вирусологами не шутят. Они вас и под землей найдут.

На другом конце провода раздалась матерная брань, а потом короткие гудки.

До разговора со своим начальником я был уверен, что испытаю радость оттого, что так подшутил над ним. Но когда я повесил трубку, то радости не было. Напротив, в душе поселилась тревога, какое-то саднящее беспокойство, скрыться от которого было нельзя. Я знал, что это состояние, появившееся в душе,   предвестник большой беды. Впервые оно у меня появилось, когда заболела мать – она так  и не выздоровела. Второй раз, когда ко мне и двум моим друзьям подошли в парке трое таких же подростков и вполне миролюбиво попросили показать им, где здесь стадион, а лучше проводить. Мы шли, мирно болтали о всякой всячине, а у меня точно так же противно саднило в душе. И, как оказалось, не зря. На стадионе нас поджидала целая шобла, человек двадцать. У нас отняли все: деньги, вещи, то есть раздели до трусов, да еще надавали по шее так, что пришлось брать бюллетень. В третий раз это чувство посетило меня где-то дня за два до внезапной смерти отца. И вот теперь оно возникло в моей душе снова. Я знал, нет, я был уверен, что ничего хорошего за этим не последует.

Мысль невольно переключилась на виновницу моих грядущих бед – убитую режиссершу. Я был уверен, что началом неприятностей послужила именно она, точнее, ее жуткая смерть. Ну, в самом деле, зачем было убивать женщину так зверски  перерезать горло ножом?  Зачем это делать с подчеркнутым театральным эффектом?  Убийца свесился вниз головой в проеме окна и резанул ее в момент произнесения лирического монолога. А главное, для чего все это кошмарное действо было умышленно развернуто на глазах у труппы?  Допустим, по какой-то причине захотели ликвидировать главрежа, так почему не сделать это при помощи снайпера или наемных убийц где-нибудь в тихой улочке или подъезде? Зачем вся эта буффонада? Напрашивается вывод: убийца или сумасшедший или театрализованная публичная смерть главрежа  это какое-то послание. Но тогда кому оно адресовано?  Ответить на последний вопрос –  продвинуться в расследовании. И вдруг я почувствовал, что невольно пережевываю события, связанные с режиссершей, как во сне пережевывал протянутый ею пирог.

Вечером Янга хохотала до слёз. Она обычно забегала ко мне вечером после работы перед тем, как явиться домой. Говорила домочадцам, что её задержала начальница на час  полтора, а сама это время проводила у меня. Такая конспирация с её стороны была необходима, поскольку из дома её не выпускали,  заставляли заниматься  готовиться к поступлению в институт на следующий год. И что я нашел в этой семнадцатилетней девушке, ещё подростке?  Сам не знаю. И тем не менее…

И тем не менее я сварил ей вермишель. Я сварил ей целую кастрюлю вермишели. А почему я это сделал?  Да потому что варить я умею только вермишель, ну, и ещё креветки. А жарить  только яичницу. Ну, зато уж как я варю вермишель! Друзья мои, вы пальчики оближете, если попробуете. Уверяю вас: такой вермишелью можно соблазнить любую женщину – не устоит. Вот почему я, собственно, иду варить вермишель сразу после того, как Янга переступает порог моего дома.

Но в этот вечер я понял, что напрасно стал разбрасываться своими съестными припасами: когда девушка с какой-то целью открыла свою сумочку  первое, что бросилось мне в глаза,  объемная пачка гигиенических прокладок. Критические дни - любви сегодня не будет. Так, может,  и вермишелью не кормить? Да нет, пусть ест. Я  добрый. Янга умяла вермишель, то и дело хватаясь за талию, и я подробно рассказал ей, как я сегодня отделался от присутствия на службе. Рассказал не один, а целых два раза – все равно заняться с ней больше нечем. Оба рассказа вызвали у слушательницы надрывный смех. У меня стало тепло на душе,  саднящее предчувствие растворилось. Потом Янга ушла, и мерзкое ощущение вернулось вновь. Я сбегал в магазин, взял четыре бутылки пивка в надежде, что теплота и забвение окутают меня до утра следующего дня. Ничего подобного: мысль снова вернулась на место происшествия  туда, куда я вчера отказался ехать.

Наверное, это полная чепуха насчет того, что зверское убийство режиссерши – это послание кому-то из труппы или вообще всему театральному коллективу. Во-первых, я такого не встречал в истории криминалистики, чтобы кто-то из преступного мира шантажировал целый театр. Зачем это кому-то надо делать? Артистов на бабки выставить? - Нелогично. Все эти предприятия от культуры бедны как церковные крысы. Уж кто-кто, а рекетиры об этом знают. Куда как выгоднее обложить данью магазин или автосервис. А если это угроза со стороны властей?  Тоже не катит. Времена идеологических репрессий миновали. Да и за что здесь репрессировать-то? Ладно бы современную пьесу ставили, обличали бы кого-то из сильных мира сего,  тогда понятно. Но Пушкин, «Каменный гость» – классика. Нет, репрессировать целый коллектив здесь не за что. Значит, эта смерть предупреждение не коллективу. А если кому-то одному?  Неразумно: уж больно все вычурно и рискованно. Безопаснее предупредить его же с глазу на глаз, приставив тот же тесак к горлу, или просто угрожать по телефону. Актер  это не тот человек, который станет сильно артачиться. А главное, кого грохнули?  Осведомителя спецслужб. Нет, если заказчик убийства представитель государства, этого делать бы не стали – своих агентов  мы бережем… правда, если они не выкидывают что-то из ряда вон. Но эта вроде бы не выкидывала,  репетировала сцену ужина у Лауры так, как до нее эту сцену репетировали, наверное, все без исключения, кто брался за «Маленькие трагедии» Пушкина.

Остается одно: убийца  маньяк, человек с нарушением психики. Такое часто бывает: у кого-то из слабоумных претензии к женщинам, и он их убивает, а у этого претензии к театру, и вот результат. Кстати, у меня тоже к театру есть претензии, я о них уже говорил, но я, слава Богу, никого из служителей Мельпомены еще не грохнул. Это о чем говорит?  О том, что я вовсе не слабоумок. На этой светлой мысли я уснул.

Утром следующего дня я понес в районную поликлинику сдавать на исследование свой кал, забыл сказать, что от меня его тоже потребовали. В поликлинике я лицом к лицу столкнулся с капитаном Баталиным. Он тоже старательно прятал в свой берет какую-то коробочку. Со мной Баталин даже не поздоровался.

Результаты исследований показали, что в моих анализах опаснейшего вируса нет. Конечно, не было его и в анализах капитана Баталина. Врач поздравил меня, поинтересовался самочувствием,  я многозначительно пожал плечами: мол, ни больной, ни здоровый. Медработник немедленно поинтересовался: «А может, вам продлить бюллетень?» Я задумался, вспомнил про лежащие в дамской сумочке Янги гигиенические прокладки и решительно заявил: «Нет, на работу пойду. Мне дома делать нечего». –  «С такими сотрудниками спецслужб не страшно жить», –  одобрительно похлопал меня по плечу врач,  два дня назад высокая температура была, метеоризм, а вы, юноша, уже рветесь в бой. Вот я своему сыну про вас расскажу, а то шалопай растет, ни цели в жизни, ни призвания. «Обязательно расскажите! - подхватил я, а сам подумал - Никакой он, наверняка, не шалопай, ваш сын, и цель у него есть и призвание. Да вот только его место в жизни, как и мое, наверняка уже заняли. Вот он и болтается, как в проруби болтается то, что я и капитан Баталин только что приносили вам на анализ».

«О, "Завещанный" пришел!» - такими словами встретили меня в отделе. «Завещанный» - это моя кличка.

Дело в том, что меня как бы завещали этому секретному учреждению. Отец мой, как я уже говорил, был подполковник спецслужб. Он траванулся конфискованной водкой. Единственный раз нашей конторе удалось у ментов отбить конфискат. Операцией руководил мой отец. Так вот, родитель на радостях стал употреблять конфискат прямо в этой комнате за своим рабочим столом в присутствии всего личного состава и вдруг посинел и забился в конвульсиях. Его последние слова, обращенные к боевым товарищам, были такими: «Позаботьтесь о моем балбесе. Завещаю его вам».  Вот его сослуживцы обо мне и заботятся, исполняя устное завещание покойного. Поэтому-то мне сходит с рук, если не всё, то многое. Ну, разве что иногда обматерят. Вот и сейчас, увидев меня, капитан Баталин в сердцах выпалил: «Это не просто придурок,   это придурок с детства!» Повторяю, что в душе я категорически не согласился с ним.

И вдруг мой начальник совершенно изменил интонацию:

«Послушай, а это нам очень на руку, что ты не выезжал на осмотр трупа»! Я невольно спросил: «Почему?» «Артисты не видели твоей морды, - объяснил капитан, - значит, мы сможем внедрить тебя в их среду, чтобы ты и нашел, кто из труппы грохнул режиссершу». – «А что, ее грохнул кто-то из своих?» – заинтересовался я, потому что мне эта версия не приходила в голову. «Да, мне кажется, что режиссершу грохнул именно кто-то из своих, - подхватил капитан и стал развивать мысль. -  Она ведь старуха, считай, была, а играла юную шлюху. Не иначе какому-нибудь молодому дарованию перешла дорогу, а он её и того  ножиком чик. У них, у богемных людей, это запросто». Я сделал вид, что удивлен. Капитан стал объяснять: «Психика  уж очень расшатана от обилия перспектив: могут выдвинуть на театральную премию, могут на телевизионную премию, могут на кинематографическую премию,  а могут и на «Оскара», например. А вокруг конкуренция, а вдруг выдвинут не меня, а его? Вот у людей крыша и едет. А отсюда возникает желание мочить, мочить и мочить, и не кого-нибудь, а своих товарищей по цеху. У богемы, Антон, голова устроена совсем не так, как у нас, служак. Вот нас со старшим лейтенантом Можариковым, никто ни на какой «Оскар» не выдвинет. Правильно?» Я утвердительно кивнул головой. «Вот поэтому мы ещё и не грохнули друг друга. Я верно мыслю, старлей? -  Обратился Баталин к вошедшему в отдел Можарикову. - Какой смысл мне тебя грохать, а тебе  меня?» Можариков задумался и серьезно ответил: «Никакого, - но затем вдруг уточнил, - пока». –  «А потом?» - удивленно спросил Баталин. «А потом видно будет», - перевел все в шутку старлей.

«А в качестве кого вы хотите меня внедрить в труппу: осветителем или работником сцены?» - поинтересовался я, не испытывая от таких перспектив никакого энтузиазма. «Обижаешь! - воскликнул Баталин. - Мы своих сотрудников так низко не ценим. Пойдешь к ним не меньше чем режиссер-постановщик. Твой отец, царствие ему небесное, все уши нам прожужжал, что ты там, в детстве какое-то кино снимал,  вот теперь в оперативной работе эти навыки и пригодятся. Короче, продолжишь труд, начатый покойной, - Пушкина будешь ставить».

«Ни хрена себе! -  мысленно воскликнул я. - Ради этого стоило пить два литра горячей кока-колы и носить кал в поликлинику в спичечном коробке. Побыть режиссером в настоящей труппе, пусть даже несколько дней! Да еще ставить Пушкина! Я об этом даже не мечтал».

Но это была первая реакция, а ночью перед сном была вторая.

Что-то нехорошее возникло у меня в душе. Согласно моим умозаключениям режиссершу все-таки убил кто-то с психопатическими наклонностями. Собратья по актерскому цеху на такой жуткий акт не способны. Резануть ножом по горлу, как барана, да еще публично. Нет, это не их рук дело. Тихонько травануть собрата по цеху – вот вершина актерского злодейства. Значит, убийцу по замыслу своего начальника я буду искать не там. А если я буду искать его не там, то не найду. А если не найду, то он вернется. Вернется зачем?  Чтобы отомстить театру. И в кого тогда будет нацелен его нож? Да в меня! Я же займу место руководителя труппы.

Вот тебе и капитан Баталин! Вот он и нашел способ посчитаться со мной за то, что я заставил его таскать кал в мою районную поликлинику. Так вот почему возникло в моей душе предчувствие неотвратимой беды после смешной выходки с ним.

За версию, что назначение меня руководителем театрального коллектива - подстава, свидетельствовало еще одно обстоятельство. 

А какой из меня режиссер? Какой театральный или кинематографический  вуз я закончил?  Какой спектакль я поставил, какой  фильм снял? - Нет, тут кое-какие достижения есть. Учась в седьмом классе, я снял на видеокамеру, позаимствованную из школьного кино-фото кружка, ни много, ни мало киноэпопею «Война и мир» по нетленному роману Льва Толстого. Я снял, конечно, не всю эпопею, а лишь отдельные сцены. И я вдруг вспомнил, чего собственно ради я это сделал.

В нашем классе училась удивительной красоты девочка. Её имя было Алия, фамилия, правда, какая-то несуразная  Ткачиха. У неё были жгучие черные волосы, ярко-синие раскосые глаза и широкие монгольские скулы. Сама она была коренастая, крепкая и удивительно ладная, я бы даже сказал, аппетитная, как наливное яблоко. Все, кто только мог видеть это восхитительное создание, вздыхали по ней, писали записки, в которых, как правило, приглашали в кино. В кино Алия с удовольствием шла, а вот после кино посылала своих воздыхателей куда подальше, награждая их такими эпитетами, как «сосунки», «малолетки». Я решил не повторять ошибок своих предшественников - не приглашать Алию  в кино. Я решил для Алии кино снять. Вернее, я решил снять в кино саму Алию. Таким образом, в соревновании сверстников за право приблизиться к этому очаровательному существу я сделал ход конем. Какая красавица откажется блистать на экране? Главное,   подобрать для нее роль. Ну, а какая роль может быть желаннее для юной леди, нежели Наташа Ростова? Тем более что роман «Война и мир» в школе мы будем проходить только через два года. Это игра на опережение. «С какой сцены бессмертного романа следовало начать съёмки с Алией?  размышлял я. - Конечно, с невинной сцены в Отрадном. Кстати, она не такая уж и невинная. Во-первых, обе сестрички, когда щебечут в ночной тиши, должны быть одеты в прозрачные пеньюары. А во-вторых, почему бы ни допустить маленький режиссерский экспромт: дать девушкам подышать ночным деревенским воздухом всем телом,  нагишом принять воздушные ванны. Иными словами, по ходу сцены пеньюары сестричкам следовало снять. Но почему речь идет о двух «сестричках»? Алия не потерпит на экране соперницу. Значит, в кадре она будет одна, а  голос ее сестры, если он вообще потребуется, будет звучать за кадром. Ее одну, да еще в чем мать родила, будет наблюдать князь Андрей Болконский. Да, да, именно узрев Наташины прелести, он немедленно возжелает на ней жениться, жениться для того, чтобы обладать по первому своему желанию этим сказочным телом. Это логично, это понятно, по крайней мере, сегодняшнему зрителю. Князя Болконского я решил играть сам. В конце концов, режиссер на съёмочной площадке  деспот.

Режиссерский план был готов. Под этот проект немедленно была создана киностудия, костяк которой составляли я - режиссер, Петр (он уже один раз держал в руках камеру) - оператор и Борис. Фамилия Бориса была Гофбауэр, он был еврей и у него, в отличие от нас с Петром, всегда водились карманные деньги. А без денег, какое кино?  - Пленка, и та что-то да стоит. Поэтому Борис был назначен продюсером. Проект понравился всем троим. Против моей кандидатуры на роль князя Андрея не возражал никто. А вот с кандидатурой Алии на роль Наташи возникли проблемы. «Нельзя утверждать актрису на роль без предварительных кинопроб», - в один голос заявили оператор и продюсер. «Не знаю, фотогенична ли она, когда разденется?» - упрямствовал Петр. «Пойдет ли на нее зритель?» - вторил ему Борис. Короче, оба хотели предварительно взглянуть на голую Алию. Но как это устроить? Предложить этой гордой девочке раздеться перед нами тремя?  Об этом и речи быть не могло. И мы придумали, как узреть ее прелести.

В наш класс пришел новый ученик  Шурка Смирнов. Его родители погибли в автомобильной катастрофе, и опеку над ним взяла взрослая сестра. Им дали крохотную квартирку в панельном доме. Так вот окна этой квартирки выходили точно на окна Алии, которая жила в фешенебельном кирпичном доме для разных привилегированных особ. Мы подбили Шурку Смирнова приволочь в свою квартиру телескоп. Его он выпросил у преподавателя астрономии якобы для того, чтобы по ночам наблюдать движение звезд. Сам же он, а вместе с ним и мы трое, старательно наблюдали за движением занавески в комнате Алии. За те три ночи, на которые был выдан телескоп, в квартире юного астронома побывали, конечно, не только мы, а ровно половина класса,  точнее, его мужская половина. Старшей сестре Шурка Смирнов объяснил, что в школе организован факультативный астрономический кружок, и именно из его окна виден тот участок неба, который сейчас изучают. Из-за плотно закрытой двери в комнате подростка то и дело раздавались восторженные охи, вздохи  это «юным астрономам» удавалось что-то разглядеть в телескоп за занавеской на окне комнаты Алии. Сестра Шурки была приятно удивлена, что молодое поколение так бурно выражает свой восторг движением планет на небосклоне. Конечно, все приходившие в эту квартирку «члены астрономического кружка» были осведомлены, с какой целью изучается в телескоп их одноклассница. Всеобщим голосованием было решено, что в роли Наташи Ростовой (в пеньюаре и без) Алию можно снимать. Петру всем миром дали напутствие, что именно в Алие следует снять крупным планом. Начать следовало с восхитительных синих глаз, а уж затем не забыть про руки, ноги и прочие девичьи прелести. Короче, проект съемок был всенародно одобрен.

Пришло время представить его самой Алие. Я был уверен в её согласии, поэтому, отыскав её глазами на перемене, смело подошел. На мое предложение сняться в фильме «Война и мир» первая красавица нашего класса презрительно скривила ротик: «Фу, ведь это уже снимал Бондарчук».–   «Да, Бондарчук», –  машинально подтвердил я. «Бондарчук все снимал для колхозников. Вот если бы Тарковский… - глубоко вздохнула девушка и пояснила, - Тарковский снимал для богемы». И я увидел её затылок. А дальше последовала та минута, когда в мужском сердце на смену любви приходит чувство мести. Кому я мстил в этот момент? Алие? Льву Толстому? Бондарчуку? Колхозникам? Не знаю.

Нет, я не отказался от съемок эпопеи «Война и мир». Я решил снять ее назло Алие, снять так, чтобы отомстить! Во-первых, я утвердил на роль Наташи Ростовой не какую-нибудь смазливую девчонку, а одноклассника Шурку Смирнова, того самого, из чьих окон мы в телескоп изучали Алию. Его, долговязого очкарика, всего лишь месяц как перевели к нам в класс из какой-то сельской школы. Шурка не знал, как вписаться в нашу среду, поэтому при каждом удобном случае развлекал нас весьма незамысловатым образом. Оказавшись где-нибудь на аллее школьного сада, он немедленно снимал брюки, приспускал свои длинные сатиновые трусы ниже колен, так, что они напоминали длинную юбку, майка же в этот момент прикрывала его ягодицы, и еще он повязывал себе на голову платок. Со спины получалась этакая старомодная, высокая сухая женщина. Она-то и семенила по саду между яблонь. Хохма заключалась в следующем. Когда стайка одноклассниц оказывалась в саду, мы немедленно заостряли их внимание на этом существе: дескать, какая необычная дама забрела на территорию школьного сада, не иначе как чья-либо родительница не может найти дверь в помещение школы. Надо бы ей помочь  обращались мы к девочкам. Те охотно устремлялись вдогонку «родительнице». Когда расстояние предельно сокращалось, «родительница» вдруг резко поднимала майку так, что обнажались голые ягодицы с нарисованным на них большим красным сердцем, затем уже поворачивался лицом и сам Шурка Смирнов, прикрывая рукой свои первичные половые признаки. Девицы сначала столбенели, а затем с визгом бросались врассыпную. Вот именно этого молодого человека я и утвердил на роль Наташи Ростовой вместо красавицы Алии. По моему замыслу это была пощечина: вместо божественной красоты существа -  долговязый очкарик с глуповатой улыбкой. Это как нельзя лучше вписывалось в мою новую трактовку сцены в Отрадном. Кстати, сама сцена теперь выглядела так, чтобы все, кто мечтал увидеть на экране глаза, руки, ноги и другие прелести Алии и их не увидели, ушли из кинозала с чувством, что они все-таки отомщены.

Итак, всемирно известная сцена теперь выглядела следующим образом. Андрей Болконский тайком слушает разговор двух девушек, вторая была за кадром, возбуждается и принимает решение немедленно овладеть той, которую увидел. После того, как Наташа ложится спать, он пробирается в ее комнату и застает там следующую картину. Одеяло на девичьей постели сбилось так, что видны обнаженные ягодицы. В свете луны, струящемся из-за окна, ягодицы кажутся столь привлека-тельными, столь аппетитными, что рука князя невольно тянется к ним. Сладострастник садится на край постели и начинает аккуратно гладить эту женскую прелесть. Ягодицы неподвижны. Но вот время невинных ласк миновало, и дрожащие пальцы князя хотят полнее ощутить тело девушки, они впиваются в ее обнаженную плоть. Затем камера переходит на лицо сладострастника. На нем сначала удивление, потом неподдельный ужас. Камера снова на ягодицах. Пальцы князя проходят прямо сквозь них: сначала туда погружаются верхние фаланги, затем нижние, затем уже вся кисть руки погружена в зад, затем рука уходит туда по локоть. Князь Болконский пытается достать руку обратно и выдергивает ее из-под одеяла вместе с ведром. На ведре надпись «Тесто – приманка для князя Андрея». Князь Андрей что есть сил тащит руку из липкой массы, наконец, ему удается ее освободить, он бросается к выходу. В дверях стоит Наташа, то есть Шурка Смирнов. В одной Наташиной руке свеча, в другой  ночной горшок. Она оттесняет огромным бюстом, конечно же, накладным, князя от двери, наступает на него так, что ему остается одно - плюхнуться на кровать. Тогда Наташа ставит ночной горшок на пол, вынимает изо рта сначала нижнюю искусственную челюсть, кладет в горшок, затем  верхнюю, затем стеклянный глаз, снимает накладной бюст, затем отстегивает искусственную кисть руки и кладет туда же. Отстегнутым протезом ноги она подпирает дверь, чтобы Андрей не вышел. Победоносно встряхнув содержимым горшка, Наташа задувает свечу.

С каждым снятым кадром я чувствовал, как беспощадно мщу Алие, мщу не только за себя, но и за всех одноклассников. Общешкольная премьера моего фильма «Эпизоды романа "Война и мир"»  состоялась в дни осенних каникул. После первых титров, каковыми были «Экранизация литературных произведений» и «В помощь школе» раздались аплодисменты  это горячо хлопали две учительницы литературы. «Молодец!  вслух произнесла одна из них, - «Войну и мир» в девятом проходят, а Антон Ведрин уже в седьмом фильм снял!» Это было последнее ласковое слово, которое я услышал от литераторш не только в этот день, но и вообще до окончания школы. Когда мне вручали аттестат зрелости, они обе злорадно тявкнули: «Избавились от осквернителя святынь!» Одноклассники приняли фильм с восторгом, а главное, с пониманием: «Правильно, что Шурку Смирнова в роли Наташи снял. Этой гордячке на экране и показать-то нечего  мы же ее видели в телескоп».

Сама Алия на премьеру не пришла. Мести, о которой я мечтал, не получилось.

Вот, собственно, и весь мой опыт из области работы даже не в театре, а в кино. Правда, был еще один. Но о нем потом. А что теперь?  А теперь сам Пушкин!

Да, что-то не стыковалось с точки зрения творческой перспективы театра в назначении меня на должность главного режиссера. Скорее всего, я прав: мой непосредственный начальник просто решил таким образом от меня избавиться  вытолкнуть под нож маньяка, и дело с концом. Ну, действительно, зачем я ему нужен в отделе? Выгнать меня он не может,  все-таки моему отцу слово давал, а так  естественный уход. А  за ним последует обновление кадров: на освободившееся место возьмут какого-нибудь сотрудника с периферии  без волосатой руки в верхах, без квартиры в Москве, вот он и будет изо всех сил носом землю рыть. Такие в нашей конторе нужны. А я?  Я не нужен. Баталин долго терпел меня, но последняя выходка переполнила чашу терпения. А что же я? Я с участью, отведенной мне начальником, категорически не согласен, как не был согласен с его оценкой, что я  придурок с детства.

Итак, мой потенциальный враг - маньяк. Что я о них знаю? Первое. Я знаю, что маньяки любят возвращаться  на то место, где однажды уже замочили кого-нибудь. Отсюда вывод: в полуразрушенном доме мы больше репетировать не будем. Второе. Маньяки охотятся всегда на одних и тех же: например, на блондинок, на проституток и т.д. В данном случае предмет охоты - режиссер, а не, например, исполнитель. (Охоться он за исполнителем,  меня бы внедрили в качестве исполнителя.)  Значит, надо подыскать для себя такую точку, с которой наиболее безопасно вести репетиционный процесс. Такая точка – режиссерский пульт в зрительном зале, хорошо, если он еще будет со всех сторон окружен артистами. Ну, вроде бы пока все. Это вроде бы те меры, которые я смогу в ближайшее время предпринять, чтобы избежать уготованного мне конца или хотя бы продлить агонию.

Труппа, которой меня представили как нового главного режиссера, была прикольной. Поскольку мой начальник Баталин упорно склонял меня к версии, что убийца находится в театральном коллективе, то я был вынужден детально его изучить, чтобы впоследствии отчитываться о том, как я разрабатываю эту версию. Первым делом в глаза бросался прыщавый длинноволосый раздолбай, который из-за своей непомерной длины извивался, как любимая мной вермишель. В нем не было ни темперамента, ни огонька,  флегма флегмой. Он-то и репетировал роль Дона Карлоса. Кстати, именно такой «флегмой» и являют этого героя все, кто когда-либо ставил «Каменного гостя». Ему-то и адресовала свой монолог Лаура-режиссер в тот момент, когда ее полоснул ножом человек с неуравновешенной психикой. Но примой в этой труппе безусловно была не потерпевшая. Примой была этакая дежурная красавица с размалёванным лицом, рослая, с неплохой фигурой и хриплым, надтреснувшим голосом. Такие актрисы, как правило, есть в каждой труппе. С ними обязательно спит то премьер театра, то главный режиссер. Как мне сообщил по дороге капитан Баталин, раньше с ней спал главный режиссер, пока его не заменили на нашего сотрудника, которая была женщиной. Поэтому сейчас эта прима снова спала с премьером.

Премьера нетрудно было вычислить, смазливый, с масляными глазами, такие в этом мире не хотят замечать ничего, кроме женских ног и своего отражения в зеркале. Нетрудно было догадаться, что, когда эта парочка вылезала из постели и доползала до сцены, то изображали на ней: она - Дону Анну, а он - Дона Гуана. Пошлее ничего не придумаешь. И опять же именно такую пару назначали на две главные роли те, кто ставил когда-нибудь «Каменного гостя». Еще один артист был мал ростом, коряв, курнос, а прямо на лице у него было написано: мерзавец. Такие приходят на подмостки затем, чтобы, выражаясь словами одного президента, «перетрахивать и перетрахивать», но не парламент, а тех служительниц Мельпомены, до кого нет дела ни главному режиссеру, ни премьеру труппы. Именно на этом уродце, как на главном подозреваемом, предлагал мне заострить внимание капитан Баталин. Никаких других лиц в этот день я не запомнил.

Меня представлял коллективу, конечно же, не мой начальник, а какой-то деятель от культуры. Он называл меня молодым, талантливым, а главное, художником, за которым закрепилась слава новаторского подхода к постановке классических произведений. (Накануне мне все-таки пришлось рассказать начальству о моем опыте экранизации романа «Война и мир».) Но я вдруг понял, что именно эта, последняя из данных мне характеристик «новатор», полностью развязывает мне руки, то есть оправдывает мой дилетантизм, и с облегчением вздохнул. В этот день мы, конечно, не репетировали, а почтили минутой молчания ту, которая внесла неоценимый вклад в постановку русской классики на современной сцене в период всеобщего духовного упадка, а главное, погибла на своем рабочем месте, - почти что на боевом посту. На этом же посту вскоре должен был погибнуть я.

Я ехал домой и выстраивал план своего спасения. Мое спасение в том, чтобы играть на опережение, а для этого надо было вычислить того, кто собирается меня убить. Во-первых, кто он, этот маньяк, убивающий театральных режиссеров?  Обиженный человек. Кто, например, методично убивает брюнеток или проституток, тот, кто сам когда-то был ими обижен. Значит, этот человек обижен на театр, вернее, на театральных режиссеров. Но за что он на них обижен?  Причин может быть несколько: допустим,  его не приняли учиться на режиссерский факультет или не давали в театре ролей. Нет, таким способом вычислить его невозможно: ежегодно больше тысячи людей стремятся поступить на режиссерские факультеты вузов, а поступают десятка два-три. А уж сколько актеров годами не получают в театрах заметных ролей, так вообще не счесть, и все они, конечно, таят обиду на режиссеров. Что ж, если вычислить злоумышленника невозможно, его придется ловить на себя, как на живца. 

Теперь о том, как опять же играть на опережение, если выставить себя в роли живца?  Я знал, что люди, которые стремятся сделать тебе какую-нибудь пакость, в первую очередь стремятся отвлечь твое внимание какой-нибудь яркой деталью. Я это знал из опыта контактов с барсеточниками. Яркий автомобиль, красивая женщина внезапно завладевают твоим вниманием,  и сумки или портфеля на сидении уже нет. Значит, надо быть начеку, когда какая-то яркая деталь сама лезет тебе в глаза. Это способ отвлечь, для того чтобы успешнее прикончить. Ну, что ж, остается ждать таких отвлекающих маневров где-то у себя под носом для того, чтобы схватить убийцу, находящегося в этот момент где-нибудь за спиной.

По дороге домой я нервничал. Я ждал, что кто-то будет меня отвлекать для того, чтобы второму было удобнее меня грохнуть. Но пока ничто навязчиво не бросалось в глаза.

Нервничал я еще по одной причине. С утра позвонила Янга и обещала зайти. «У меня все в порядке», - прошептала она в трубку, намекая на то, что прокладки больше не занимают в ее сумочке практически весь объем. Это радовало. Но огорчало другое. Девушка вдруг заявила, что решительно отказывается есть вермишель. А чем ее заменить? С утра я пересчитал деньги,  их хватало либо на курицу, либо на мои заветные  четыре бутылочки пива на ночь. Залью внутрь себя горьковатую, пахнущую хмелем жидкость, и сознание отключится,  никаких терзаний духа, что жизнь идет не так, как хотелось бы. Я прикинул,  что мне дороже: еда, а значит,  и плотская любовь, или забвение души и принял решение: забвение дороже. Я решил принимать гостью без курицы: будь что будет, хлопнет дверью, уйдет, ну и ладно.

И вдруг у выхода из метро мое внимание привлек дед. Он держал в руке, что бы вы думали?  Курицу, да, ощипанную курицу. Нет, дело не в том, что я никогда в жизни не видел ощипанных кур. Дело в том, что именно эта ощипанная курица буквально приковала мое внимание, а точнее, вдруг пробудила во мне весьма странные мысли. Во-первых, она не была синюшная, как большинство кур, напротив, её тушка была восковая, желтая, как тело женщины, едва тронутое первым загаром. Я вспомнил, что женщины именно с таким цветом кожи неистово ищут любовных приключений в самом начале своего пребывания на курорте. И уж если находят их, то отдаются страсти яростно и ненасытно. Странная мысль, правда? Но это была первая реакция на курицу. Была и вторая, еще необычнее.

Я неожиданно провел еще одну параллель между тушкой ощипанной птицы и телом женщины. Раньше эти тушки напоминали мне расплывшиеся тела толстух, возраст которых тянул к пятидесяти. Безобразное это зрелище, скажу я вам. А вот тушка этой курицы была мускулиста, подобранна, словно её обладательница при жизни не вылезала из фитнес-клуба, ежедневно совершенствуя тело на тренажере. И вдруг я понял, почему эта тушка поглотила меня всего: именно такое тело было у Алии, каким я когда-то наблюдал его в телескоп из окна своего одноклассника Шурки Смирнова.

Возможно, именно эта параллель со своей школьной любовью вызвала у меня желание приблизиться к продавцу ощипанной курицы.

И вдруг у меня похолодело внутри: вот она, эта отвлекающая деталь, которую злоумышленник использует, чтобы отвлечь внимание жертвы, а самому сделать свое черное дело. Я остановился как вкопанный, мысль работала с предельной четкостью: если дед с отвлекающей меня курицей находится передо мной, то где в этот момент должен находиться тот, кто хочет меня прихлопнуть?  Конечно же, за моей спиной. Я резко обернулся. За спиной никого не было,  только кирпичная стена тупо смотрела на меня глазищами витрин, в каждой из которых была надпись: «Шатура  мебель». От души отлегло.

Я, кажется, с ума схожу. Даже если против меня существует заговор, то откуда заговорщики могут знать о том, что я собирался покупать на ужин именно курицу? Стоп! Янга звонила мне на мобильный и тогда же она мне сказала, что отказывается есть вермишель. Значит, мой мобильный прослушивается, для Баталина и его ведомства это пара пустяков. Противный леденящий страх вдруг снова возник у меня внутри. А вдруг стрелять в меня будут именно из витрин? Но витринные стекла были не только целы, они еще были толстыми  такие не прострелишь. И вдруг меня осенило: «Да ведь я же про курицу ничего по телефону не говорил. Это я мысленно прикинул, что у меня хватит денег либо на пиво, либо на курицу. Нет, в чужую мысль наше ведомство еще не научилось проникать. Так, в самом деле, можно умом тронуться. Я успокоился и снова повернулся лицом к деду.

Дед пристально смотрел на меня. «Сынок, ты случайно не из ментов будешь?» - огорошил он вопросом. «Почему вы решили, что я из ментов?» - недоуменно переспросил я. «Да вот те тоже сначала озирались, а потом подошли». Я приблизился к старику и с удивлением увидел, что тот плакал. «Купи курочку, внучок, - прошамкал он беззубым ртом, ­- а то домой в деревню возвращаться не с чем. Четырех кур с утра забил - одна в одну  все,  как эта. Поехал, думал: продам, будет нам со старухой хотя бы на что месяц жить. Встал у метро. А тут, говорю, менты: или плати штраф или отдавай кур. Трех забрали, а четвертую уговорил оставить. Купи курочку, Христом-Богом прошу». –  «Ну почему я не пошел в менты?!  с искренней досадой подумал я. - Забрал бы курицу на халяву, тогда и на пиво бы деньги были. Нет, правильно сделал, что не пошел. Не смогу я вот так подойти и отобрать последнее. Я  не нелюдь, чтобы средь бела дня у стариков кур отнимать. Я – сотрудник спецслужб», - вдруг неожиданно, с гордостью подвел я итог.

Вдохновленный этой мыслью, я полез в карман, достал все имевшиеся там деньги, выложил их на ладонь и спросил: «Хватит?» – «Хватит! Хватит!» – засуетился старик, сгребая купюры. Я держал в руках на редкость сексапильную курицу - напоминание об Алие и вдруг со страхом подумал: «Не бывать сегодня забвению души, не бывать впервые за много лет, короче, нет у меня сегодня четырех бутылочек пивка на ночь».

Янга после того, как смолотила полкурицы и накувыркалась в кроватке, неожиданно заявила, что ей надоело после наших свиданий куда-то уходить и придумывать для родителей всякие небылицы о том, где она была и почему не хочет есть, и вообще она заявила, что не будет учиться, а ее мечта  стать домашней хозяйкой. Одним словом, она намекала на то, что я должен сделать ей предложение выйти за меня замуж. Это было не в первый раз. Раньше в таких случаях я заявлял ей, что не намерен вступать в брак, и она надувала губки, одевалась и уходила, хлопнув дверью, правда, потом сама звонила первой приблизительно через два дня, и все возвращалось на круги своя.

Но сейчас, в свете последних событий, я вдруг подумал: «А почему бы мне не сделать человеку приятное,  взять да и жениться. Янге замужем хорошо, а мне в браке мучиться не долго - все равно скоро грохнут. Есть и прямая выгода: если я женюсь, то на могилу ко мне будет приходить молодая вдова, вся в черном, цветочки там разные сажать, а так лежи один и зарастай бурьяном. И я вдруг решительно заявил, что если она хочет, то я хоть завтра женюсь на ней. Девушка, счастливая, упорхнула за дверь.

Я остался один. Необходимых для забвения четырех бутылок пива, повторяю, у меня не было, и поэтому я решил готовиться к завтрашней репетиции,  открыл томик Пушкина и почему-то наткнулся не на «Маленькие трагедии», а на письма. В глаза мне бросилась строка, обращенная к приятелю: «… участь моя решена, я женюсь…».

Интересно, а что будет с моей Янгой после того, как она станет вдовой?  Эта мысль почему-то не оставляла меня все то время, пока я добирался до работы. Она, что, до конца своих дней будет жить одна и ездить ко мне на могилку по субботам? - Конечно, нет. Поплачет какое-то время, а потом жизнь возьмет свое. Найдется ухажер, которому приглянется молоденькая вдовушка. Он станет волочиться за ней, возможно, даже без серьезных намерений, а так, ради спортивного интереса. Вот и сейчас к ней клеится какой-то Либерман, ее начальник с фармацевтической фирмы, хотя и женатый, а то и дело предлагает проводить после работы. Так это я еще жив. А когда меня не станет, тогда совсем караул: все эти либерманы сразу слетятся на Янгу, как мухи на мед. Где уж тут устоять молодому неопытному созданию?!

«Стоп! - вдруг скомандовал себе я. - А ведь и Пушкин женился почти на ребенке: Гончаровой-то было лет всего ничего. Наверное, он, сидя в Болдино перед собственной свадьбой, думал о том же,  о чем сейчас думаю я, - о том, как мимолетны и неглубоки  чувства еще совсем юной девицы. Тогда почему все те козлы, которые ставили на сцене «Каменного гостя» до меня, утверждают на роль вдовы убитого Командора актрису, которой почти под сорок? Бездари они  оттого и утверждают на эту роль разных старух, - пришел к заключению я,  и сделал единственную запись в своем режиссерском блокноте: «Дона Анна должна быть почти ребенком!» Этим ограничилась моя подготовка к первой репетиции.

Придя в театр, я решил первым долгом позаботиться  о собственной безопасности. Первым делом следовало создать живой щит между собой и маньяком. Для этого актеры должны были сидеть плотным кольцом вокруг режиссерского пульта. За пультом находился я. В этом случае маньяку будет сложнее до меня добраться, чтобы полоснуть ножом, как мою предшественницу. Оглядев зал, я, к собственному ужасу, увидел, что члены труппы сидели, кто где хотел: одни  в первом ряду, другие  в середине зала, третьи  в самом его конце. Их немедленно следовало как-то собрать в одну точку  вокруг меня. Но как это сделать? И вдруг меня осенило. «Друзья!  -обратился я к коллегам по цеху, - я не хочу, чтобы наш спектакль стал продуктом только одной творческой мысли - моей. Я хочу, чтобы по завершении работы каждый из вас мог сказать: «В сделанном есть и моя лепта». Короче, я буду охотно принимать во внимание подсказки, советы, творческие находки каждого из вас, поэтому прошу сесть ко мне поближе, а лучше сядьте вокруг меня, чтобы образовалось интеллектуальное кольцо, я бы даже сказал  энергетический круг». Трюк удался: актеры охотно повскакивали со своих мест и со словами «сотворчество – это прекрасно!» устремились к режиссерскому пульту и заняли места вокруг меня. Кто-то даже воскликнул: «Это будет настоящий студийный спектакль!»  –  «Во, во, - подхватил я, - спектакль будет и настоящий, и студийный, и созданный в сотворчестве». Я внимательно осмотрел образовавшийся вокруг меня живой щит и с удовлетворением отметил, что маньяку с ножом сквозь него до меня не добраться. Я положил на пульт свой блокнот, открыл его в том месте, где была сделана единственная запись, и вдруг неожиданно для себя стал перед фактом, что я должен что-то говорить собравшимся. Но что?

Из затруднительного положения меня вывел помощник режиссера. «Вам принести чай или кофе?» - спросила она. «Кофе», - ответил я. «А вот Алла Константиновна всегда пила чай, - с горьким вздохом сообщила помреж и добавила, - и еще она грызла сушки, когда нервничала».  Я сообразил, что речь идет о моей предшественнице, которая в отличие от меня не удосужилась оградить себя от злоумышленника плотным  людским кольцом. Поэтому я ответил: «А я вообще не нервничаю. Я спокоен как удав». – «Вот это правильно!» - услышал я у себя за спиной надтреснутый женский голос. Я обернулся. Это была прима театра. «Хотите, я вам кофе сварю. -  елейным тоном спросила она. - Я очень хорошо это делаю». Я одобрительно кивнул головой, а сам подумал: «Заискивает – боится роль не получить. Ведь новая метла метет по-новому». Пока мне варили кофе, помощница режиссера что-то еще плела про привычки покойной Аллы Константиновны. Я с пониманием кивал головой, артисты вокруг меня сокрушенно вздыхали. Наконец, кофе был подан, я сделал первый глоток, и у меня тут же от волнения ком застрял в горле. Я понял, что в чашке не только кофе, но и какая-то отрава. Слава Богу, что я не успел много отхлебнуть и сразу закашлялся. Я поставил чашку на место, несколько рук стучали меня по спине, а я мучительно соображал, что делать дальше. Да, в этом кофе какой-то яд. Кофе принесла мне прима. Можно взять ее сейчас же с поличным. Но какое предъявить обвинение? Попытка отравить сотрудника спецслужб? Таким образом,  я обнаружу себя раньше, чем  распутаю порученное мне дело. В нашем ведомстве это запрещено. Если я так поступлю, меня все равно отправит на тот свет не эта сука, а кто-то другой. Так что лучше сделать вид, что я просто поперхнулся, а в содержании поданного мне напитка ничего необычного не было. Знать, от кого исходит угроза, –  это верный шанс предотвратить ее. А я теперь знаю.

«Видать,  кофе-то был не от чистого сердца!» – широко улыбнулся я примадонне театра, когда откашлялся. Та смотрела на меня вытаращенными глазами, белая как мел. Я решил дожимать ее до конца. «Ну, что же, начнем работать. Итак, кто был назначен ранее на роль Доны Анны?» - спросил я, словно не знал, что это та, что только что подавала мне отравленный кофе. «Я», - тихо ответила примадонна и застыла в ожидании. Тогда я огорошил ее вопросом: «Скажите, у вас есть дочь?» – «Есть», - ответила актриса, не понимая, куда я клоню. «Сколько ей лет?» – «Четырнадцать». – «Вот именно столько лет и должно быть главной героине спектакля», - торжественно произнес я, обращаясь ко всей труппе. Это означало новаторский подход к трактовке образа, но, главное, в моих словах таилось, что той, которая только что хотела меня травануть, не видать главной роли как своих ушей. Я думал, что примадонна от этих  слов упадет в обморок, но она неожиданно обрадовалась. «Так что, мне доченьке сейчас позвонить?  засуетилась она, доставая из сумки мобильник.  Она у меня преславная и занимается в театральном кружке». От такой неожиданной реакции актрисы я растерялся, и чуть было не сказал: да, звоните.            

Я встал из-за пульта и на всякий случай направился к сцене  подальше от этой странной особы. Так безопаснее. И вдруг меня обожгла мысль: «Что я делаю? Зачем при всей труппе я говорю о дочери примадонны? Ведь еще немного,   и я буду обязан назначить именно ее на роль Доны Анны. И тогда рядом со мной этих змеюк-отравительниц будет уже не одна, а две. И еще одно обстоятельство: назначь я на роль родственницу актрисы, получится, что я сам своими руками выведу на большую сцену еще одного ненавистного мне «сынка», а точнее, «дочурку». Дочурка после дебюта в такой нехилой роли займет надежное место в труппе. Самодовольная, наглая, бездарная, она не даст пройти на подмостки какому-нибудь настоящему дарованию, не пустит на сцену какую-нибудь способную девочку, как когда-то туда не пустили меня. «Нет, - подумал я, - не бывать этому!»

И вдруг словно кто-то свыше услышал мой монолог  открылась дверь в зал и вошла девочка. Ну, не совсем, конечно, ребенок, а именно подросток. На вид ей было лет четырнадцать-пятнадцать. Это была дочь уборщицы. Вошедшая обратилась сразу ко всем собравшимся: «Мама спрашивает, вы будете репетировать или можно убирать на сцене?»  «А это ты у нового "главного" спроси», - кивнула примадонна в мою сторону. Девочка пошла ко мне и уже было хотела открыла рот, чтобы задать тот же вопрос, но я опередил ее и заговорщицки поманил пальцем, чтобы она подошла ближе. Она подошла. Я спросил нарочито громко, чтобы слышали все: «Хочешь играть в спектакле?» Девочка от удивления открыла рот, да так и застыла. Когда ей удалось, наконец, начать шевелить губами, она спросила: «А какую роль?» Я заорал чуть ли не на весь театр: «Главную!» Я увидел, как у подростка задрожал подбородок.  «Это вместо нее?» - заикаясь от волнения, спросила дочь уборщицы, покосившись на примадонну. «Да», - твердо ответил я. «Да она меня прикончит!» - в ужасе пролепетал подросток. «А что, уже был прецедент?» - громко спросил я, так, чтобы «отравительница» слышала. Девочка от страха побледнела и многозначительно повела плечами, затем ее ножки подкосились,  и мне пришлось схватить ее обеими руками за плечи, чтобы она тут же не грохнулась на пол. Я несколько раз с силой тряхнул ее, чтобы она пришла в себя, как это делал обычно капитан Баталин после того, как объявлял кому-то из молодого пополнения, что предстоит идти на задание, где, может быть, будет опасно. При этом капитан произносил слова, глядя в остановившиеся от страха глаза сотрудника: «Смелее надо быть! Смелее!» То же самое я выпалил девочке: «Смелее надо быть!»,  а затем обратился к труппе. «Друзья, сейчас мы пройдем следующий эпизод: первая встреча Гуана с Анной у памятника погибшему Командору. На роль Доны Анны мы попробуем вот это очаровательное юное существо. Прошу любить и жаловать».  Девочка неумело поклонилась труппе. В зале наступило гробовое молчание –  даже признав во мне неистребимого новатора, такой примочки не ожидал никто. Особенно приятно мне было видеть лицо примадонны, которая уже мысленно отвела эту роль сначала себе, потом своей дочери. На нее было жалко смотреть: и травануть меня не смогла и роли лишилась. Одним словом, она была растоптана мною, раскатана по асфальту.

Но существует такая категория женщин, броских, успешных, к которым мужчины опасаются подойти, пока те, образно говоря, на коне. Но стоит этим особам оказаться низвергнутыми, а значит, растерянными, беспомощными, как представителей сильной половины человечества сразу начинает неудержимо к ним тянуть, хочется помочь, поддержать, словом, поучаствовать в их судьбе, но и, конечно, приласкать. Вот и я для себя отметил, что не прочь бы переспать с примадонной, но именно с такой растоптанной и поверженной. Правда, тут же в голове возник вопрос: «А как в этом случае ты собираешься с ней переспать, если ты турнул ее с главной роли и ее дочери эту роль не оставил?  В театре так не бывает». Но тут же что-то внутри меня самостоятельно продиктовало ответ: «Время покажет. А пока пусть спит с тем, с кем спала». Я невольно перевел взгляд на премьера - того, c кем волею моего решения обречена спать первая актриса труппы,  и решил идти до конца в своих отношениях с этой парочкой.

«Кто у нас репетировал роль Дон Гуана?» - обратился я к коллективу, хотя прекрасно знал, кто ее репетировал  тот, с кем спала, а главное, из-за моей выходки еще будет спать несостоявшаяся дона Анна.

«Я», - ответил записной красавец и даже встал. Я смерил взглядом его статную фигуру, оценил подчеркнуто правильное лицо и неожиданно заявил: «Нет, не пойдет». Глаза первого красавца труппы от удивления выкатились из орбит, он беззвучно шевелил побелевшими губами, хотел, видимо, спросить, почему не пойдет, но от волнения не мог. Я всё объяснил сам: «Потому что Дон Гуан – это сам Пушкин. Откройте книгу любого пушкиниста,   прочтете в ней именно это. Давайте вспомним, каким был Александр Сергеевич. - Он был маленького роста, страшненький на вид, но языкатый, черт. Ему баб приходилось языком соблазнять. Красивому мужчине, как вы, не надо говорить женщине столько изящных слов, не надо плести вокруг нее сети. Женщины на красавцев кидаются сами, одним словом, такой симпатяга, как вы, в роли пушкинского Дона Гуана – это недостоверно. Ну, не Пушкин вы в этом смысле». Красавец растерянно закивал головой: «Нет, я  не Пушкин, я - другой, еще неведомый изгнанник…». – «Ну,  вот и славно», - подвел я итог.

Я обвел глазами зал в надежде найти того, кого можно назначить на роль Дона Гуана, и увидел его сразу. Это был актер, которого капитан Баталин отметил как главного подозреваемого в убийстве предыдущего режиссера. Я, конечно, запомнил его еще при первой встрече с труппой: маленького роста, какой-то корявый, курносый и при этом видно по повадкам: маниакальный бабник, который самоутверждается за счет числа соблазненных женщин и еще, небось,  в чисто мужском коллективе с гордостью хвастает, сколькие из них сделали от него аборт. Нет, он не ставит своей целью доставить женщине удовольствие в минуту любви. Он  охотник, его цель  сам факт этих минут, а не их качество. А вдруг таким и был сам Пушкин в своей неженатой жизни? По крайней мере, любовный список поэта широко известен. Именно в таких вот утвеждающихся через обладание  женским телом уродцах, уродцах, которые не несут соблазненной женщине никакой радости, а только страдание  и боль, и видел Пушкин угрозу для своей юной неопытной избранницы Натальи Гончаровой, вот такого гада, осмелившегося приблизиться к ней, он был готов без промедления убить.

Да, Бог с ним, с Пушкиным! Главное, что Либерман, который пытается приударить за моей Янгой, он именно такой. Я как-то осуществил наружное наблюдение за этим типом и увидел одно: красотой он не блещет, а все больше чешет языком. «Дон Гуана будете играть вы», - сказал я, глядя в глаза «уродцу». Он от радости аж подпрыгнул. И понятное дело: актеры такой комплекции, как он, до седых волос в театре играют роли, состоящие из двух слов: «Кушать подано!», а тут - Дон Гуан!

Репетиция началась. «Деточка, - стал я рассказывать дочери уборщицы ее роль. - Вот ты, такая как есть, пришла на могилу какого-то старого дядьки, который был тебе, скорее, отцом. А даже, если он и был тебе мужем, то ты из-за малых лет и неразвитого организма вряд ли могла что-то оценить». Я увидел в глазах девочки непонимание. Тогда решил говорить конкретно. «Ты вообще-то с мальчиками пробовала?» -  задал я бесстыдный вопрос. Задал, конечно, тихо, так, чтобы не слышал никто. Девочка густо покраснела и потупила глаза. «Говори мне, как врачу, - потребовал я.  Режиссер  это тот же врач. Он  врачеватель людских душ. Понятно?  Ну, так как: пробовала или нет?» – «Пробовала», - ответила девочка, не поднимая глаз. «Ну, и как впечатление?» - поинтересовался я. Подросток неопределенно повел плечами, а потом доверительно сказал: «Мне больше понравилось на американских горках кататься». –  «Ну, вот и славно!» - обрадовался я,  ведь услышал именно то, что хотел. «А теперь представь, что к такому дядьке, который приставал к тебе с глупостями вместо того, чтобы каждый день катать на американских горках, ты обязана чуть ли не ежедневно ходить на могилку. Вот мы накинули на тебя черное покрывало вдовы, вот дали в руки четное число обязательно белых цветов, приставили монаха. Иди!»

Мы и впрямь накинули на хрупкую девочку какую-то черную тряпку, выдали ей два белых пластмассовых цветка,  и она пошла туда, где условно находилась могила Командора, скорбно склонив голову. И вдруг… Вдруг девочка остановилась, завертела в разные стороны головой, вся ожила. «Я увидела бабочку! - прокомментировала она мне причину своей перемены.  Я хочу ее поймать. Можно?»  – «Валяй!» - поддержал я ее сценическую импровизацию, и Дона Анна бросилась, весело припрыгивая, вслед за пестрым насекомым, пытаясь его поймать наброшенной на плечи черной тканью, предварительно наспех бросив на землю цветы. Это было именно то, что мне надо,  ребенок-вдова. Это было то, о чем писал Пушкин! Но следовало как-то остановить эту удачную импровизацию, и тогда я шепотом бросил в зал: «Монаха! Срочно на сцену монаха!» На роль монаха еще прежним режиссером был назначен толстяк Володька, по фамилии Ожогин. Монах возник перед разыгравшейся вдовой, как каменное изваяние, бессловесно напомнившее ей о том, что она находится на кладбище и здесь следует себя вести иначе. Юное существо нехотя прервала свою забаву, подняла с земли цветы, поправила траурную накидку и с сожалением проводила взглядом улетевшую бабочку. Только тогда она не пошла, а поплелась дальше в направлении условной могилы. Это было бесподобно! Именно так ведут себя дети, когда родители, позвав их с улицы, заставляют учить уроки.

И вот тут доселе прятавшийся Гуан вышел на авансцену в сопровождении своего слуги, приступил к обсуждению увиденного. «Что, какова?» - уставшим голосом спросил хозяина слуга. (На этой роли я тоже оставил актера, утвержденного моей предшественницей.)

И вот тут Дон Гуан блеснул: он мастерски произнес пушкинскую фразу: «Ее совсем не видно под этим черным вдовьим покрывалом», произнес с такой досадой, с какой сетуют в банях сексуально озабоченные мужики,  стремятся подглядеть в щелочку, что творится в соседнем, женском отделении, а там из-за пара ни зги не видать. Но на следующей фразе актер превзошел самого себя. Создалось впечатление, что вдруг какой-то подсматривающий в щёлку мужик всё-таки различил фрагмент желанного женского тела и радостно сообщает об увиденном окружающим, мол, не зря смотрел. Так и мой дон Гуан отрапортовал слуге о результатах своего наблюдения: «Лишь узенькую пятку я заметил».

После этой фразы как-то омерзительно стало на душе. Но когда Дон Гуан затем сказал своему слуге: «Слушай, Лепорелло, я с нею познакомлюсь», что означало, я трахну и ее, стало вообще нестерпимо мерзко. Действительно, когда ничтожный похотливый мужичонка собирается соблазнить пусть приличную, но взрослую женщину, это просто неприятно, когда тот же мужичонка целит, но уже в ребенка, за это хочется не только набить ему морду, а конкретно прикончить. Это желание ощутил не только я. Кто-то из зала визгливо крикнул: «Убить бы тебя, подонка!» Наверняка это была одна из тех артисток, которая делала аборт от исполнителя главной роли. «Теперь вы поняли, - прервав репетицию, обратился я в зал, - почему пушкинский Командор безжалостно убивает Дона Гуана? Почувствовали вы это всем своим существом?  И, не дожидаясь ответа, пояснил: «Пушкин говорит всем нам: «Нельзя соблазнять ребенка. А ведь именно таким ребенком виделась ему будущая жена Наталья Гончарова. Одним словом, Командор  это сам Пушкин». В зале наступило гробовое молчание. На меня с нескрываемым удивлением смотрели полтора десятка глаз. «Как же так?  -недоуменно спросила меня примадонна. - Ведь пять минут назад вы говорили, что Пушкин писал с себя Дона Гуана, а сейчас утверждаете, что он писал с себя Командора».

В ответ я выпалил такое, до чего не мог дойти ни один пушкиновед: «Пушкин  это и Дон Гуан и Командор одновременно».   «Это как?» - робко спросил кто-то. Признаюсь, я сам не знал,  как, но вдруг нашелся: «В минуты творчества у гениального поэта имело место раздвоение личности». В зале зааплодировали. Я понял, что только что поддержал данную мне характеристику театрального новатора.

Чашка, в которой мне подали отравленный кофе, бесследно исчезла. Я обыскал весь театр, но ее не нашел. Так что отдать на экспертизу напиток, которым меня потчевала примадонна, не представлялось возможным. Улик против нее никаких. Это минус. Но есть и плюс: злоумышленница себя обнаружила. А я сделал вид, будто не понял, что в кофе что-то подмешано. Ну, подумаешь, поперхнулся и не стал пить дальше. Актриса явно поверила, что я так и нахожусь в неведении. Значит, можно продолжать игру.

Я немедленно помчался к себе на работу. Там я запросил информацию на эту особу и уже через час с интересом изучал всё, что о ней было известно в нашем ведомстве. Подкозырная Маргарита Львовна. Закончила театральный институт по специальности «актриса театра». Дебютировала в роли царевны Лягушки в сказке «За чем пойдешь, то и найдешь». Затем было несколько главных ролей в русской и зарубежной классике. Прочно закрепилась на первой позиции в коллективе экспериментального молодежного театра. Последняя  крупная роль - Джульетта в трагедии Шекспира. Неоднократно выезжала на гастроли за рубеж. Четыре работы в кино. Одним словом, творческая судьба довольно успешная.

 Это обстоятельство никак не укладывалось в те две психологические схемы, которые я составил накануне, схемы, в рамках которых должен действовать человек, маниакально убивающий режиссеров театра. Речи о том, что Маргариту Львовну не подпустили к театральным подмосткам, быть не могло, а предположение, что на сцене она обделена ролями, не соответствовало действительности. А может, её в детстве изнасиловал режиссер и в её организме мутировался какой-нибудь ген мести?  Нет, чепуха. Применительно ко мне - мужчине - эта версия еще может пройти, но применительно к покойной Алле Константиновне – никак.   Тогда где мотив преступления? Короче, зачем она это делает, зачем мочит своих режиссеров? А может, это делает вовсе не она?  Ведь что именно мне подмешали в кофе, я так и не смог узнать. На всякий случай я запросил информацию о том, где находилась актриса в момент убийства моей предшественницы: была ли она в импровизированном зрительном зале среди своих товарищей по цеху. Если была, то версия, что она  убийца, отпадает.

  Не пытаясь что-нибудь понять, я тупо листал папку с надписью  «Актриса Подкозырная».  В моих руках то и дело оказывались её фотографии то в исторических костюмах, то вообще едва ли не в чем мать родила. И вдруг моё внимание привлек прелюбопытный документ: это была ксерокопия диплома об окончании этой особой высших режиссерских курсов. С момента их окончания прошло более пяти лет, а ни одной самостоятельной режиссерской работы в её активе не было. «Так вот в чем дело, - с облегчением выдохнул я, - убивая руководителей творческого процесса, она тем самым расчищает дорогу себе к месту к режиссерскому пульту». В этот момент мне принесли рапорт о происшествии, связанном с убийством режиссера во время репетиции в заброшенном доме. Актрисы Подкозырной в этот день среди актеров не было. Убийцей режиссера вполне могла быть она. Правда, убийцей по свидетельству очевидцев был мужик. Но загримироваться под мужика для профессиональной актрисы плевое дело.

 Соответствующая реакция на мое заявление о раздвоении личности Пушкина не заставила себя долго ждать. Уже на следующий день на репетицию заявились двое. Представились чиновниками министерства культуры. «Ну, как тут у вас дела?» - спросили они, настолько неумело маскируя свою полную осведомленность о том, что вчера у нас имел место интеллектуальный прорыв в подходе к творчеству великого поэта. У меня даже отпала охота играть в кошки-мышки с господами из министерства, то есть делать вид, будто бы я не догадываюсь, что они все знают. Я вызывающе ответил: «Так вы ведь в курсе». Теперь настала очередь растеряться вопрошавших. Возникла неловкая пауза, из которой чиновники от культуры нашли следующий выход:   «Ну, покажите, что там у вас уже получилось».

Показывать особо было нечего, кроме того крохотного фрагмента, который мы репетировали вчера. Я показал, что было. Первый визитер пожал плечами. Мол, ничего особенного. Зато второй, который своими мягкими кошачьими повадками, скорее, напоминал не министерского сотрудника, а сотрудника того ведомства, к которому я принадлежу, буквально воспрянул духом: «Оригинально! Вдова - подросток. Это очень оригинально!  На Западе любят, когда в центре событий находится именно подросток-девочка. Они там вообще помешались на малолетних девчонках: исследуют их, как лягушек: о чем те думают, чем живут. Ваша трактовка пушкинской Доны Анны прямо в струю! - радостно похлопал меня по плечу тот, кто напоминал мне коллегу, и тут же, решив сыграть в открытую, спросил.  - А что это у вас за раздвоение личности Пушкина?» Я пожал плечами: «Раздвоение как раздвоение. Чиновник уточнил: «Я имел в виду, как это будет выглядеть на сцене?» Он задал этот вопрос в лоб, даже не удосужась объяснить, откуда у него эта информация. Поэтому я так же в лоб ляпнул ему первое, что пришло в голову: «А на сцене вместо памятника Командору будет стоять памятник Александру Сергеевичу Пушкину. Да, стоять на постаменте. Из этого постамента будет выходить загримированный под молодого Пушкина Дон Гуан, играть свои сцены и в этот же постамент, отыграв, он будет заходить обратно. А в финале один Пушкин – бронзовый,  убьет другого Пушкина –  живого, вот где трагедия-то». У министерского чиновника от услышанного просто вылезли из орбит глаза: «Нет, это какой-то бред!» Его спутник, умно сощурившись, осторожно спросил: «А откуда у вас такое видение этой пьесы?» Теперь я сделал большие глаза: «Как откуда?!  Ведь Пушкин, когда на дуэль ехал, он же ехал Дантеса убить, не морали ему читать». В глазах вопрошавшего появились признаки понимания. Я продолжал: «Пушкин ехал на дуэль для того, чтобы убить Дантеса из-за своей жены, хотя он сам еще недавно был таким, как Дантес. Соблазнял чужих жен направо и налево. И тогда в Болдино задолго до роковой дуэли он эту ситуацию предчувствовал. Вот где раздвоение личности автора. «Каменный гость» - это внутренняя драма самого поэта».

«Нет, это определенно какой-то бред! - опять воскликнул чиновник министерства. - Это уже слишком! Это, молодой человек, у вас не Пушкин, а какой-то Фрейд». Но тот визитер, с которым я, собственно, и вел разговор, вдруг осадил чиновника. «Нет, это не бред!  произнес он, не скрывая радости, - а что касается Фрейда, так опять юноша попал в точку: фрейдизм на Западе - религия двадцатого века. Они там, на Фрейда молятся, как мы здесь на Иисуса Христа. Продолжайте работать в том же направлении, - похлопал он меня по плечу и добавил.  Будьте уверены: публика в Эдинбурге воспримет ваше детище на ура». Комиссия удалилась.

У меня осталось двойственное впечатление: с одной стороны, я был рад, что меня похвалили эти высокопоставленные люди, а с другой стороны, я недоумевал, откуда они уже на следующий день знали обо всём, что здесь происходит? Во-вторых, откуда они знали дальнейшую судьбу моего спектакля, спектакля, в котором пока был отрепетирован лишь один проход и один монолог? Откуда они знали, что он непременно будет показан на Западе и обязательно в Эдинбурге?

Ответ на первый вопрос напрашивался сам собой: в труппе существует осведомитель. Но непонятно, зачем нужна информация от осведомителя ФСБ, когда сюда внедрен я - сотрудник того же ведомства. Двумя источниками пользуются в том случае, когда готовится очень серьёзная операция.

А вдруг этот спектакль и есть серьёзная операция? Не случайно во главе этого проекта изначально стоял человек, связанный с ФСБ, - покойная Алла Константиновна, как известно, с нами сотрудничала. Тогда становится ясно, почему этот сегодняшний визитер с умными глазами уверен, что мое творение непременно окажется на Западе - таков план операции. Вот, кажется, ответ и на второй вопрос. Алла Константиновна? Она или случайно выбыла из игры, или её силой заставили из неё уйти. Сейчас её функцию выполняю я.  Смущает меня еще и то, что мой непосредственный шеф капитан Баталин не требует от меня отчетов о том, как идет расследование убийства прежнего режиссера.  Я ничего никому не докладываю, и, похоже, что это тоже входит в чьи-то планы.

Итак,  я - часть чьего-то замысла, я  часть чьей-то игры, в которой я пока не только делаю все, что надо, но и больше и лучше, чем предусмотрено.

И в этот момент мой взгляд упал на примадонну, которая, как ни в чем не бывало, приводила в порядок свое лицо, находясь при этом точно за спиной того кресла, в котором буду должен расположиться я, когда, наконец, займу место за режиссерским пультом. У меня сразу отошли на второй план такие вопросы, как: чья это игра, в которой я участвую, в чём её смысл, внезапно я озадачился другим: если я так хорошо всё дела, как спецслужбы могут позволить убить меня какой-то маньячке? Нет, такого позволить они не могут. Вероятно, для того чтобы меня от неё защитить, в труппу и внедрён второй сотрудник спецслужб. Но вчера-то она меня только чудом не траванула! Куда он тогда смотрит, этот козёл? Уж лучше о своей безопасности мне позаботиться самому. Отсюда вывод: мне никак нельзя находиться рядом с ней. Вчера я улизнул с режиссерского пульта на сцену. А сегодня?  А сегодня на сцену надо отправить её, а самому усесться за пультом, а то у меня после вчерашней, проведенной на ногах репетиции болят конечности. Так пусть они лучше у неё и болят!

«Маргарита Львовна, попрошу вас подняться на сцену», - обратился в зал я к своей отравительнице.  Пока она пробиралась между кресел, я мучительно думал, чем её на сцене занять. Роль Доны Анны я у неё отнял. А нет ли в пьесе другой мало-мальски существенной женской роли?  Как же нет.  Есть. Лаура - та самая роль, которую взялась лично играть бывшая режиссерша… себе на погибель.

Когда я объявлял о своём решении назначить  именно ее на эту роль, то внимательно смотрел на её лицо. Я рассчитывал, что злоумышленница как-то выдаст себя: покроется испариной, побледнеет. Ведь это она грохнула режиссершу, когда та репетировала именно Лауру. Но ни единого признака беспокойства мною замечено не было. «Вот это выдержка!» - одновременно и восхитился и испугался я.

Но я решил так просто не сдаваться, решил ещё как-то напомнить ей о той злополучной репетиции  поставить примадонне в пару того самого партнера, который репетировал вместе с убитой – пусть он служит живым напоминанием её злодейства. «Кто был назначен Аллой Константиновной на роль Дона Карлоса? - обратился я к труппе. - Прошу на сцену». На сцену поднялся тот самый прыщавый длинноволосый раздолбай, которого я отметил ещё в первый день, да-да, тот, что из-за своей худобы и высокого роста извивался как моя любимая вермишель в кастрюле. Я вспомнил, что уже при первом беглом взгляде отметил в актере полное отсутствие темперамента. Такие флегмы, угодив в театр, всегда мечтают сыграть роль Гамлета. Ну, что же, будем отплясывать именно от  этого. Он, кажется, вполне интеллигентным человеком.

Добившись того, что моя отравительница заняла место на сцене и получила партнера, я решил немедленно дистанцироваться от неё подальше, поэтому занял место в зале за режиссерским пультом. Следующей моей задачей было продержаться от неё на этой дистанции как можно дольше. Я начал репетицию.

«Кто такой, по-вашему, Дон Карлос?» - спросил я долговязого актера. Тот замялся: «Кто, кто?  Испанский гранд».  «И всё?» Волосатый юноша пожал плечами… «А что он тут делает, этот гранд, за кулисами какого-то задрипанного площадного театрика?» - не унимался я. «Он пришел посмотреть на Лауру.» - тихо ответил флегматичный актер. «Зачем? Зачем ему, гранду, смотреть на какую-то девку из подворотни? Ему, что, светских дам мало?» - наседал я. «Я не знаю, - виновато признался флегматик. - Ваша предшественница нам так объясняла: мол, благородный гранд пошёл в народ».  «Царствие ей небесное, моей предшественнице, - невольно вырвалось у меня. - Делать ему больше нечего, как в народ ходить». Большая часть актеров перекрестилась. Я решил загладить свою бестактность и стал брать этого флегматичного парня за живое: «Во-первых, Дон Карлос – это единственный порядочный, просвещенный человек посреди этого сброда, который пришел к Лауре. Вот, например, как вы». Юноша покраснел от удовольствия. «Наверняка в руках у Дона Карлоса томик кого-нибудь из латинских историков или философов», - высказал догадку я и тут же понял, что попал в точку. Мой «Дон Карлос» покраснел ещё больше и достал из-за спины руку, в которой и впрямь оказалась какая-то книга. Светоний. "Жизнь двенадцати цезарей",» - пояснил длинноволосый. - Я её и впрямь читаю на репетициях… - а потом вдруг, покраснев уже сверх всякой меры, добавил, - даже на ваших». Актер, да и вся труппа, рассчитывали, что я сейчас разорусь, но я решил всех обескуражить. «Правильно! Вот это и надо играть. Вокруг бордель, пикантная шлюха, а он сидит и читает Светония, - с энтузиазмом воскликнул я и вдруг увидел, что мой энтузиазм актер не разделяет. Я решил выложить главный козырь. - Дон Карлос  это тот же Гамлет, образованный, просвещенный, с возвышенной душой, которого лишь обстоятельства, то есть смерть брата, заставили соприкоснуться с пошлой животной жизнью. Вы бы хотели сыграть Гамлета?» - неожиданно, глядя в упор, спросил я. Флегматичный волосатый актер, наверное, ждал этого вопроса всю свою непродолжительную жизнь и ответ на него он выучил назубок. «Да», - твердо сказал юноша. «Вот и играйте!» - последовало мое напутствие.

О, если бы вы видели в эту минуту его глаза! Это были глаза человека, достигшего вершины счастья. Повторяю: какой флегматичный, долговязый, заросший волосами актер не мечтает сыграть роль Гамлета?! У этого же «волосатика» мечта сбылась. «Это про схожесть характеров, - продолжал разбирать роль я. - А теперь про схожесть обстоятельств. Гамлета заставила вернуться в Данию смерть отца. Дона  Карлоса заставила оторваться от любимых книг смерть брата. Его убил Дон Гуан, убил именно из-за Лауры. Вот юный философ и пришел в этот вертеп посмотреть на женщину, из-за которой погиб его брат. Вы бы разве не пришли на неё посмотреть, случись у вас в семье такое?» – «Пришел бы», - уверенно сказал актер-философ. «Вот и смотрите, изучайте её, старайтесь понять, почему из-за неё погиб, наверное, самый близкий вам человек. Но только изучайте ее невзначай, изредка отрывая глаза от Светония. Вы  умный человек, вам чтобы раскусить, кто она, долго всматриваться не надо. Понятна сверхзадача?» Юноша кивнул головой.

«А кто она, эта Лаура?» - неожиданно спросила примадонна, назначенная на эту роль. Я взглянул на свою отравительницу и решил ужалить её побольнее: «Шлюха она, вот она кто!» –  «А ваша предшественница Анна Константиновна говорила, что Лаура  воплощение жизнелюбия и философского отношения к жизни, присущего самому Пушкину», - ответила примадонна ударом на удар. Я понял, что это бунт, и решил его немедленно подавить. «Лаура  шлюха! Шлюха! И ещё раз шлюха! - как из пулемета выпалил я и, не дав актрисе опомниться, выложил свой режиссерский план.  Эту сцену надо играть так. Лаура, отыграв спектакль, вбегает в помещение, которое служило местом переодевания в средневековом театре. Она в дурном расположении духа, в  зале не оказалось никого, кто мог бы стать её богатым покровителем на эту ночь. За ней устремляются её постоянные поклонники со всякого рода дежурными комплиментами  типа «Клянусь тебе, Лаура, никогда с таким ты совершенством не играла!»… Я вдруг посмотрел прямо в глаза актрисе: «Вам разве не говорили после спектакля таких комплиментов в надежде переспать с вами?» – «Говорили», - ошарашено ответила она. «Ну, так вот, - продолжил я.- Лаура слушает всю эту чушь, но ни один из воздыхателей её не интересует,  все они бедны как церковные крысы. Она спешит успеть ещё в один ночной притон, спеть там что-нибудь или сыграть. Там, возможно, она ещё успеет снять на ночь богатенького Буратино. Ситуация знакома?» - опять, глядя в упор, спросил я актрису. «Знакома», - подтвердила она, её глаза загорелись, и я почувствовал, что она уже увлекается моим замыслом. Окрыленный успехом, я продолжал: «Так вот: чтобы подчеркнуть окружающим мужчинам свое пренебрежение, Лаура переодевается прямо при них. Они её донимают наперебой своими комплиментами, а она не стесняясь снимает с себя один наряд, раздеваясь догола, чтобы тут же надеть другой, для нового представления. Она их не замечает,  во-первых, они без денег, а во-вторых, она спешит. Она лишь отделывается от поклонников дежурными фразами: «Да, мне удавалось сегодня каждое движение, слово. Я вольно предавалась вдохновению. Слова лились, как будто их рождала не память рабская, но сердце».

Надо сказать, что сцена в моей трактовке смотрелась блестяще: примадонна срывала с себя на ходу платье, лифчик, колготки. Поклонники взирали на её прелести, пускали слюни, соперничали друг с другом в произнесении дежурных комплиментов в надежде вкусить прелести этой дамочки. Последняя же, деловито подтягивая трусы, не обращала на их алчные взоры никакого внимания, поддерживая приличия ради разговор дежурными фразами. Лаура, как птица, рвалась навстречу новым, перспективным мужчинам, а эти, никчемные, с пустыми кошельками, изо всех сил старались её удержать в этот вечер рядом с собой. За всем этим кавардаком изучающе наблюдал Дон Карлос, держа в руках открытый томик римского историка. Вот Лаура уже заспешила к двери, на ходу приводя в порядок новый туалет, но, чтобы не дать ей уйти, поклонники просят спеть.

«А что петь?  вдруг обратилась ко мне примадонна.  Алла Константиновна пела «Ночной зефир струит эфир…».

 «Ну, при чем здесь это? - возмутился я. - Ну, вот вы, продажная театральная шлюха, что бы вы им спели?» Я испугался, что примадонна примет мои слова на свой счет, а не на счет своей героини, и закатит истерику, но актриса неожиданно вдохновилась моей подсказкой и заиграла, возможно, саму себя. Но как! Это было восхитительно! Она вскочила на стол, нахально задрала юбку, которую даже не успела до конца застегнуть, стала наспех отплясывать и распевать набившие всем оскомину куплеты: «Была я белошвейкой и шила гладью, затем пошла в актрисы и стала бл…ью! Парам-пам-пам! Парам-пам-пам!» Она отплясывала на столе, нарочито демонстрируя мужчинам все свои запретные места: разноцветные трусы, полные ляжки, вывалившуюся из бюстгальтера грудь. Всем своим видом она старалась показать, что презирает этих клопов, жадно сосущих взглядами её тело. Это был плевок в них! Это был её вызов!

Когда Лаура перестала петь, в наступившей тишине вдруг раздался гулкий удар. Это упал на пол томик латинского историка Светония, выроненный из рук потрясенного Дона Карлоса. Просвещенный юноша вдруг понял страшную вещь: его брат - благородный гранд, лишился жизни из-за глупой и алчной шлюхи. Это была блестящая смысловая точка!

Достоевский когда-то сказал: «Красота спасёт мир». Нет, мир спасёт театр. Что, как не театр, может слить воедино самых разных людей? Что может заставить их полюбить друг друга, как не совместно созданное действо. Вот и сейчас я сорвался со своего режиссерского пульта, взлетел на сцену, и мы втроем стояли, обнимались и плакали: я - режиссер-самозванец, та, которая ещё вчера пыталась меня отравить, и безразличный созерцатель всех этих смертей, человек, с молчаливого согласия которого на днях грохнули одного режиссера, а вчера пытались отравить меня. Мы плакали оттого, что втроём создали нечто!

Последнее понимали не только мы. Артисты в зале аплодировали стоя. Такого пронзительного живого Пушкина ещё никто не видел. Это был Пушкин, созданный у всех на глазах. Это было великое чудо театра!

«Неужели после этого совместного успеха, после этих слез счастья Маргарита Львовна сможет меня убить?», - промелькнуло в голове. В этот момент я обнимал стройную спину актрисы и чувствовал её горячую ладонь на своём плече.

Нет, надо разбираться, разбираться и разбираться с тем, что всё-таки произошло в том заброшенном доме, который служил импровизированной сценой для пушкинского спектакля.

После репетиции мы шли по улице с длинноволосым актером, его глаза светились, он был в восторге оттого, что я открыл для него роль, открыл именно с той стороны, с какой он больше всего желал. Я решил воспользоваться моментом и провести импровизированный допрос. «Скажите, Алла Константиновна, моя предшественница, как она видела эту сцену?» – «О, совсем не так, как вы!  - завелся длинноволосый. - Да она вообще и человеком-то была другим. Другое поколение, не то чтобы шестидесятник, но что-то в этом роде. Постоянные размышления о свободе, о вечных ценностях, о служении своему Отечеству».

«Пока свободою горим,

Пока сердца для чести живы,

Мой друг, свободе посвятим

Души  прекрасные порывы!»

- подхватил я. «Да- да, что-то в этом роде», - откликнулся длинноволосый. «А где она жила?» - спросил я. «Здесь, рядом. Хотите, покажу. - Юноша бодро зашагал куда-то в глубь дворов… - Я у неё дома тысячу раз бывал. Она с сестрой жила. Хотите, можем зайти. Её сестра, Наталья Константиновна, уже дома». Я утвердительно кивнул головой,  мне очень хотелось посмотреть на обстановку, в которой обитала моя предшественница. Может быть,  мне, таким образом, удастся приблизиться к тайне её гибели.

Квартира была полна книг. Когда мой спутник меня представил, сестра покойной нарочито показала большую книжную полку –  на ней всевозможные исследования творчества Пушкина. Это было сделано не без гордости за свою родственницу-режиссера и с каким-то немым вопросом: «А скольких пушкиноведов прочитал ты?» Хорошо, что вопрос был немым, будь он задан вслух, мне пришлось бы сознаться, что ни одного пушкиноведа я не читал, а главное, что и не собираюсь исправлять это упущение. Я не стал утомлять своим присутствием хозяйку дома,  главное для себя я выяснил: Пушкин не был случайным автором в жизни моей предшественницы. Она жила им, пусть не так, как я,  представляла себе великого поэта, но, повторяю, она им жила, а значит, им дорожила, может быть,  даже больше, чем дорожила собой. «А вдруг именно из-за этого она и погибла?» - пронеслось в голове. Я решил сейчас же отработать эту версию.

«Расскажите, а какова была Лаура в трактовке Аллы Константиновны?  -обратился я к своему спутнику, когда мы оказались на лестничной клетке.  Мне очень полезно знать». Актер засмущался. «Ну, конечно, трактовка роли была совсем не такая, как у вас. Её Лаура, это была она сама. Алла Константиновна наслаждалась природой, сиюминутными чувствами, быстро исчезающими радостями. Знаете, когда она произносила свой монолог: «Приди  открой балкон. Как небо тихо; недвижим теплый воздух, ночь лимоном и лавром пахнет…», честное слово, ни я,  ни кто другой не замечали, что она что-то изображает на сцене. Складывалось впечатление, что она просто беседует с кем-то из нас о природе. Мы ведь всей труппой часто в лес выезжали на выходной».

Я слушал, а сам думал, какой неглупый мужик, этот волосатик, как он самобытен в суждениях и даже смел. Будь сейчас на его месте красавец-премьер, он бы наверняка на чем свет стоит поливал бы грязью покойную исполнительницу за тем лишь только, чтобы угодить мне. Ведь я один вершу сейчас их творческие судьбы. А этот нет,  режет правду-матку  мол, у тебя один взгляд на эту роль, а у неё - другой. И тут я сообразил, что не грех использовать его правдивость для расследования. «Послушайте, - специально подлил масла в огонь я. - Но ведь её трактовка Лауры пусть искренняя, но хрестоматийная. Согласитесь, такая трактовка не вызывает сопротивления, например, у критиков, у работников аппарата министерства культуры». – «Не соглашусь, - вдруг горячо ответил юноша. - Я лично был свидетелем стычки Аллы Константиновны с теми двумя чинушами из Министерства культуры, которые заявились к нам с утра. Честное слово, был уверен, что они убьют друг друга. Так орали!» – «Орали из-за образа Лауры?» – недоуменно воскликнул я. «Да», - подтвердил волосатик. «Не может быть!» - «Может. Этот чиновник от культуры, что вас хвалил, тогда кричал Алле Константиновне, что на Лауре обязательно должно быть бриллиантовое колье, а Алла Константиновна в ответ кричала, что на её героине, которая так упивается природой, любовью и искусством, не может быть никаких бриллиантов. Как сейчас помню: она заявляла, что отказывается их надеть.»

Меня осенило: а вдруг задание, которое было поставлено Алле Константиновне спецслужбами, расходилось с её видением Пушкина, а точнее, с видением той пушкинской героини, которую она с упоением играла?!

Было произнесено ещё одно слово, которое заставило меня насторожиться. Бриллианты. Чиновник от культуры, который меня хвалил, - это, скорее всего, наш человек, такие всегда работают на спецслужбы. Покойная режиссер тоже была нашим человеком. Но тогда почему именно бриллианты стали камнем преткновения между двумя сотрудниками нашего ведомства?

Я попрощался с длинноволосым актером, его, кстати, звали Вадик, и пошел бродить по бульварному кольцу. И вдруг я вспомнил, при каких обстоятельствах и что именно я слышал о бриллиантах применительно к деятельности спецслужб. Незадолго до своей смерти домой к отцу заявился какой-то его сотрудник. С собой, конечно, прихватил пузырь. В приватной беседе сотрудник пытался уговорить отца замолвить за него словечко перед начальством. Дело в том, что этого офицера направляли работать куда-то не то в Анголу, не то в Намибию. Он считал это назначение ссылкой и пытался его предотвратить, а отец горячо объяснял ему, что, напротив, такая командировка открывает широчайшие перспективы перед этим офицером. И вот тут-то речь зашла об алмазах. В этой Анголе или Намибии осуществляется их добыча. Добыча осуществляется по варварски - хищения, неточный учет. Направляемому туда офицеру предстояло через подставную фирму наладить поступление африканских драгоценных камней в фонд наших спецслужб. «Дурак! – кричал отец. - Неужели ты не понимаешь, что за алмазами будущее. Неужели ты не понимаешь, что расплачиваться с партнерами зарубежом легче неучтенными камушками, чем нефтедолларами? Нефтедоллар, он, во-первых, прозрачен  каждый баррель теперь на учете, а во-вторых, как ты собираешься гонять баксы? Через многочисленные счета - так или концы найдут, или деньги сожрут в подставной фирме. А может, ты собираешься чемоданами бабки через границы таскать?» – «Ну, существуют ведь дипломатические каналы для передачи денег», - возразил гость. «Дипломатические каналы –  это лишние глаза и лишние уши! - накинулся на него отец. - Существуют операции, о которых вообще должны знать не более пяти-шести человек, операции особой важности, которые порой в один час меняют политический строй государства и расстановку сил в мире. Эти операции надо оплачивать так, чтобы следов не оставалось ни на счетах, ни в человеческой памяти. Вот тут-то в качестве средства платежа на первый план и выходят алмазы. Достал из земли в Намибии, ввёз к нам, лучше всего через Кавказ, там и слона можно незаметно протащить, и уже здесь в Москве осуществил огранку - малюсенький такой камушек, а стоит до хрена и больше! Создал из камушков фонд. А дальше, когда нужно за рубежом кому-то платить, ты этих камушков штук пять-шесть куда-нибудь в щель контейнера забил, и всё – любая граница пройдена. А то и проще того, переправить бриллианты с какой-нибудь театральной труппой, едущей на гастроли за рубеж: знаешь, сколько у них с собой бутафории для исторических постановок, стекляшек разных, ну там подвесок, бус. Если среди этой груды стекла положить несколько настоящих бриллиантов  - на таможне никто не обратит внимания».

Я не стал дальше напрягать свою память и вспоминать весь разговор, потому что я, как мне показалось, вспомнил главное:  бриллианты – это средство оплаты операций наших спецслужб за рубежом. Способ доставки – реквизит театральной труппы. Неужели план, некогда разрабатываемый моим покойным отцом, стал претворяться в жизнь его ныне живущими сотрудниками?

Вечером мы с Янгой упивались взаимным счастьем. Вернее, упивалась Янга, она была просто на седьмом небе оттого,  что я предложил ей выйти за себя замуж, а я, скорее, подыгрывал ей, потому что еще не был уверен в прочности своих чувств, да и вообще в их наличии. Я поступил так лишь для того, чтобы ко мне на могилку приходила молодая вдова и сажала там анютины глазки, поскольку в тот момент, когда я делал предложение, я был абсолютно уверен, что меня убьют, сейчас этой уверенности во мне поубавилось. Поэтому, когда Янга, целуя меня, ворковала: «Я тебя люблю, Боже, как я сильно тебя люблю!», я, для того, чтобы она не заподозрила во мне отсутствие чувств, яростно набрасывался на неё: «Нет, я люблю тебя больше, чем ты меня». Вот тут она кричала: «Нет!», колотила меня по груди своими маленькими кулачками, а затем принималась душить со словами: «Я тебя люблю сильнее, сильнее, чем ты меня. Ты не можешь любить так, как я. Ты не умеешь так любить!» Принимая ее удары в грудь, я почему-то смотрел не на девушку, а в окно, которое находилось точно напротив раздвижной тахты, которую мы с Янгой окрестили «лежбищем морских котиков». За окном было чистое звездное небо –  ни облачка. Я смотрел на звезды и думал о том, что, наверное, первый раз в жизни по-настоящему счастлив. Счастлив не оттого, что мне клянется в любви молоденькая девушка и неистово колотит по груди кулачками, а, наверное, оттого, что у меня наконец-то есть любимое дело:  я ставлю спектакль. Всё дело именно в спектакле. Раньше, сколько бы я ни миловался с Янгой, я всегда помнил о четырех бутылках пива, стоящих в холодильнике. Янга уходила, и я тут же устремлялся к ним. А сейчас эти четыре злополучные бутылки пива стоят в холодильнике нетронутыми уже который день, потому что, когда Янга уйдет, я возьму чистые листы бумаги, положу рядом с собой и буду, уставившись в потолок, сначала обдумывать завтрашнюю репетицию, а затем вообще переключусь на личность Пушкина.

Буду ломать голову над тем, почему он написал что-то в своем «Каменном госте» именно так? Что именно он хотел сказать? Я просто остервенею от бессилия найти точный ответ. Тогда, отчаявшись, я стану думать о себе,   и невольно приду к открытию, что моя,   пусть скромная жизнь,  чем-то похожа на пушкинскую, например, той поры, когда он писал в Болдино свои «Маленькие трагедии». И когда я, наконец, пойму, в чем наши жизни совпадают, передо мной вдруг откроется, что стоит за той или иной строкой поэта, потому что пусть это нескромно звучит, но за ней стою я, живой и понятный самому себе. И это единение себя с Пушкиным гораздо сладостнее, чем напиток любви. А уж насколько оно сладостнее четырех бутылок пива, и говорить не приходится. Вот и сейчас я ловлю себя на мысли, что хочу, чтобы Янга скорее ушла. Я хочу остаться наедине с большим человеком по имени Пушкин. А убьют меня в скором времени или не убьют,  это уж не так важно, когда есть дело, которое ты делаешь с упоением для души.

Янга и впрямь, вдруг взглянув на часы, всплеснула руками и бросилась звонить домой, бессовестно наврав, что сидит на работе, где, как всегда, очередной аврал, и что-то набирает на компьютере, сама толком не понимая что. Затем она, встав во весь рост в центре нашего «лежбища морских котиков», принялась спешно одеваться. Я считал в уме, сколько деталей своего туалета ей осталось надеть, и сетовал, почему всё происходит так долго. Наконец входная дверь за ней закрылась.

По дороге на репетицию я мучительно размышлял, но уже не о Пушкине, а о той ситуации, в которой оказался сам. Итак, меня хотели отравить. Но я – часть игры спецслужб, и при этом хорошо делаю отведенное мне дело. Почему в этом случае мою жизнь не защищает второй внедренный в театр агент? А может быть, он просто не в курсе дела,  вот он и бездействует. Действительно, откуда он мог знать, что эта примадонна подсыпала мне в кофе яд? Ведь я, сделав глоток, только закашлялся,   и не более. Этого недостаточно, чтобы со стороны понять: напиток таит в себе смертельную опасность. Итак, чтобы довести до конца порученное мне задание, я должен самостоятельно доложить своему начальству о попытке меня устранить. Пусть они позаботятся о моей безопасности. Но что я предъявлю в качестве доказательства того, что на мою жизнь покушались? Свои вкусовые ощущения? Ведь остатков кофе у меня нет. Отсюда вывод: надо добывать вещественные доказательства. Но как?  Способ один: спровоцировать примадонну травануть меня ещё раз.

Стоп! А может, эта женщина и не собиралась меня убивать? Может, мне только почудилось, что вкус у кофе какой-то особенный? После зверской расправы с Аллой Константиновной и назначения меня на место покойной нервы стали шалить, вот мне и почудилось невесть что. Нет, если я хочу снова убедиться в том, что в поданный мне кофе что-то подмешано, надо сначала хорошенько запомнить вкус обычного кофе без яда. Я осмотрелся по сторонам и увидел перед собой небольшую забегаловку. «Там наверняка подают кофе, - подумал я, - и наверняка без яда». Я зашел внутрь, заказал чашку этого напитка и долго пил, старательно запоминая его вкус.

Придя на репетицию, я первым долгом обратил внимание на то, что примадонна уже сидела в зале, причем на том же месте, что и в прошлые разы, то есть строго за спинкой того кресла, на которое должен был сесть я. Я не стал, как на предыдущих репетициях, дистанцироваться от неё,  убегать на сцену самому или отправлять туда злоумышленницу. Я вальяжно развалился за режиссерским пультом и как бы невзначай обратился к примадонне: «А нельзя ли вас попросить, Маргарита Львовна, сварить мне кофе, а то в прошлый раз мне так и не удалось попробовать. Говорят, что вы и впрямь как-то необычно его варите» – «Я сейчас вам сварю», - кинулась было помощник режиссера, но Маргарита Львовна опередила ее: «Нет, я!» Она пулей вылетела из зрительного зала и уже через несколько минут вернулась назад, держа в руках чашку с дымящимся напитком. Я поблагодарил её, мысленно перекрестился и слегка отпил кофе, вернее, только взял его в рот. И снова, как и в первый раз, у меня похолодело внутри. Вкус у этого кофе был совсем не такой, как у того, что  я только что заказывал в забегаловке,  в напиток явно было что-то подмешано.

Для того, чтобы не дать обнаружить, что я все понял, следовало, во-первых, как-то незаметно выплюнуть кофе, а во-вторых, слить из чашки напиток, чтобы по окончании репетиции отправить его на экспертизу. Это нельзя было сделать за режиссерским пультом на виду у всех, а вот где-нибудь за кулисой сцены – элементарно. Я встал и, не выпуская из рук чашки, пошел на сцену, изображая задумчивость  погруженность в творческий поиск. На сцене я тут же зашел за кулисы, выплюнул изо рта кофе и спрятал чашку с поданным мне напитком так, чтобы её никто не смог обнаружить. Затем я подошел к рампе и с чувством радости от успешно сделанного дела весело бросил в зал: «Ну что же, друзья, продолжаем работать!»

Репетировали дальше сцену у Лауры. Закрепили пройденный вчера материал. События на сцене развивались согласно пушкинской фабуле, а я молча наблюдал, как их представляют актеры. Лаура бесшабашно спела пошлую песенку, первый гость спросил? «А чьи слова, Лаура?». Последняя ответила: «Дон Гуана. Их сочинил когда-то мой верный друг, мой ветреный любовник». Тут мой флегматичный Дон Карлос заметил ей: «Твой Дон Гуан - безбожник и мерзавец. А ты, ты – дура!» Надо сказать, что «волосатик» играл эту сцену великолепно, а главное, точно в соответствии с концепцией образа гуманиста-книжника. Он не орал этот текст, как делает большинство исполнителей этой роли, он говорил тихо  так, что было видно:  наступило прозрение,  он понял,  из-за какого в сущности ничтожества погиб его брат.

А вот дальше пошла полная неразбериха. Лаура прекратила играть и уставилась на меня. Я понял: она ждала, что я вот-вот буду должен упасть, начать биться в конвульсиях, а я вёл репетицию как ни в чем не бывало. Действительно, ей это было невозможно понять. Я задал актрисе вопрос словами из телевизионной рекламы: «Ну, что стоим? Кого ждем?» Актриса вдруг опомнилась, и что было сил отчаянно заорала куда-то за сцену: «Да я сейчас велю тебя зарезать своим слугам, хоть ты  испанский гранд!» Честное слово, у меня создалось впечатление, что зарезать она велит именно меня. В ответ на ее реплику гости стали успокаивать Лауру, но делали это как-то натужно, противоестественно.

Я скомандовал: «Стоп!» и обратился к исполнительнице роли Лауры: «Скажите мне, Маргарита Львовна, вот вы зовете слуг. Какие у проститутки могут быть слуги? Откуда они здесь в театральной гримерке?» Исполнительница внимательно посмотрела на меня, затем на часы, которые были у нее на руке, затем снова на меня и недоуменно пожала плечами. Но было понятно, что она даже не слышала, о чем я ее спросил. Я повторил вопрос: «Маргарита Львовна, откуда у проститутки слуги?» Актриса вышла из оцепенения: «Ах, так это вы про пьесу!» – «А вы про что?» - съехидничал я. Женщина, наконец, въехала в тему: «Но у Пушкина так написано». – «Правильно. Написано, - торжествовал я, - ну а в реальности слуги откуда?» Актриса снова посмотрела на часы, потом на меня, пожала плечами, и ее лицо стало белым как полотно. Я понимал, что в ее глазах я попросту восстал из гроба. «Неоткуда здесь взяться слугам, - с жаром объяснил я.  А если реальных слуг нет, значит, она называет слугами тех, кто пришел в гримерку в качестве поклонников. Вот они  слуги.  Я указал на гостей.  Она провоцирует этих людей, чтобы кто-нибудь из них в расчете на то, что ему позволят пощупать её задницу, сейчас возьмет и замочит испанского гранда. Незадачливого убийцу казнят, а она отомщена. Она попросту подставляет их». – «Да, да, - закивала головой Маргарита, словно китайский болванчик, и  капли холодного пота покрыли ее лоб. Мне было достаточно этой мести, направленной в адрес моей отравительницы, и я обратился к актерам, играющим гостей: «А вы что, не поняли, на что она вас толкает? Неужели кто-то из вас готов взойти на плаху ради того, чтобы проститутка сохранила свое лицо?» – «Да что мы с печки упали,  что ли?» - ответил кто-то из актеров. «Правильно!  подхватил я. - Позабавиться с этой бабой вы, конечно, хотите, но с печки, слава Богу, еще не падали, поэтому начинаете наперебой отговаривать Лауру от её затеи немедленно грохнуть гранда. Проходим сцену ещё раз!»

Получилось здорово, драматично, живо. Дон Карлос тихо и убедительно назвал Дон Гуана и Лауру теми именами, которые они заслуживают: Гуана  - мерзавцем, Лауру - дурой. Лаура попыталась отстоять свою честь,  обратилась за помощью к гостям, а те, мягко выражаясь, дружно послали её на три веселых буквы, подтвердив тем самым, что в своей оценке этой женщины Дон Карлос прав. Получилось очень точно и очень узнаваемо:  зарвавшейся проститутке в приличном обществе указали ее место. Показали именно те, кто две минуты назад лезли ей под юбку. В зале зааплодировали.

Я объявил перерыв специально для того, чтобы, удалив со сцены актеров, слить спрятанный кофе в пластиковую бутылку из-под воды, вызвать по мобильнику нашего курьера и отправить с ним кофе на экспертизу. Когда все это мероприятие было благополучно завершено, я объявил об окончании перерыва, и мы прошли эту сцену еще раз.

По дороге домой меня почему-то занимала мысль, а кто именно является вторым внедренным в труппу сотрудником спецслужб? Кто молниеносно настучал наверх о моей реплике о раздвоенности личности Пушкина? Я стал перебирать всех. «Волосатик» - то есть Вадим,  исполнитель роли Дона Карлоса, вряд ли согласится с нами сотрудничать,  он аж светится изнутри. Такие не стучат. Уродливый парнишка, которого капитан Баталин возвел в главные подозреваемые в убийстве прежнего режиссера? Этот бы мог стучать за милую душу. Но против этой версии говорит то, что, во-первых, Баталин не стал бы меня натравливать на нашего же сотрудника, а во-вторых, работай он на нас, то давно бы играл главные роли, а не разные там «Кушать подано». А он, уверен, главных ролей не играл, иначе так искренне не радовался бы тому, что я его на такую роль назначил. Тогда возникает вопрос: а кто получает в труппе эти самые главные роли? Ответ: премьер. Тот самый, что был назначен моей предшественницей на Дона Гуана и что спит с примадонной. Стоп! Капитан Баталин при первом инструктаже сообщил мне, что он с ней спит. Вопрос: откуда он это мог достоверно знать, как не от самого премьера,  то есть нашего сотрудника. Сомнений нет,  внедренный агент - премьер.

Вот теперь в моих размышлениях, как принято говорить, все срослось. Стало ясно, что, если бы этот сотрудник спецслужб и знал бы о том, что меня собираются травануть, он точно бы не стал этому препятствовать, и вот почему. Умри я,  и вместе со мной умрет и моя трактовка пьесы,  тогда его вернут на главную роль – роль Дона Гуана. Но основная причина его попустительства даже не в этом, а в том, что он спит с Маргаритой Львовной, а она, как известно, никогда не упускала случая спать с теми, кто руководит театром, если он, конечно, не одного с ней пола. Я, слава Богу, не женщина. Поэтому с моим появлением для премьера и сотрудника спецслужб в одном лице возникла реальная угроза того, что его пассия будет теперь спать со мной. «Так пусть она лучше его траванет», - решил я за премьера.  Что ж, это понятно.

Вечером Янга опять была у меня. Она не скрывала свого удовлетворения  оттого, что ей удалось заставить меня сделать ей предложение. Мы расположились на «лежбище морских котиков», я, скорее, формально гладил все её прелестные места, а сам кое-как пытался для себя уяснить: «Ну, как это из-за обладания женщиной один сотрудник спецслужб может равнодушно взирать на то, как другого сотрудника тех же спецслужб планомерно лишают жизни? Ведь мы же делаем одно общее дело, способствуем тому, чтобы бриллианты для оплаты каких-то тайных спецопераций были тайно доставлены из нашей страны за рубеж». В конце концов, и ты и я - офицеры спецслужб, - мысленно обращался я к своему бессовестному коллеге, - мы оба получаем зарплату, пусть небольшую, но мы же должны её отрабатывать. Вот лично я отрабатываю: выполняю задание Родины – ставлю спектакль. А ты, лоботряс, что здесь делаешь? Почему ты не можешь или,  скорее всего, не хочешь меня прикрыть? Где твоя честь офицера? Мою предшественницу грохнули, возможно, потому, что ты пальцем не пошевелил».

Янга вскочила: «Знаешь, на приёме у гинеколога, и то приятнее, чем сейчас с тобой!» - гневно бросила она, наспех оделась и выбежала из квартиры, что есть мочи хлопнув дверью.

Я даже не успел отреагировать на ее выходку, как позвонили из лаборатории. В кофе не нашли никакого яда, а обнаружили примесь слабительного средства, конкретно, «Регулакс», но, правда, в очень большой концентрации. В одно мгновение все перевернулось в моем сознании.

Во-первых, я пребывал в недоумении на предмет столь странного посягательства примадонны вовсе не на мою жизнь, а на мой пищеварительный процесс, а во-вторых, я остался без женщины: Янга обиделась и ушла. Так что хочу я того или нет, а мне придется направить свой взор на первую актрису своего театра: больше никого нет под рукой. Да и надо бы разобраться, зачем ей так настоятельно требуется вызвать у меня расстройство желудка?

Итак, на повестке дня «сословная любовь». Любовь, когда право на удовлетворение своих желаний имеет тот, кто стоит выше на лестнице званий и должностей. Хорошо это или нехорошо, но мне просто придется воспользоваться тем правом, которое мне дает должность главного режиссера по отношению к своей актрисе. А что делать? Для очистки совести могу сказать, что я это делаю для продолжения расследования. Нет, ну, если посмотреть правде в глаза, то и Пушкин имел грех именно такого характера. Я где-то читал, что крепостная крестьянка родила от него ребенка, и никто ее не спрашивал, хотела она того или нет. Правда, потом ее вполне прилично выдали замуж. Я своей актрисе приличную роль уже дал. Так что все по-честному. Можно приступать.

Но как завязать с ней отношения именно такого рода? Лучше всего начать репетировать с ней какую-то сцену, а уже во время работы дать понять, что ты от нее, в конце концов,  хочешь, но не как от актрисы, а как от женщины. Как это организовать? Намедни мы уже вчерне завершили работу над сценой «Ужин у Лауры» - в других сценах трагедии такой персонаж, как Лаура, отсутствует. На завтра вызван один лишь исполнитель роли Дона Гуана,  назначена репетиция его монолога на кладбище перед статуей Командора. Выход один: репетицию этой сцены придется отменить и назначить снова репетицию ужина у Лауры. Правда, очень не хочется спозаранку звонить актерам, что-то объяснять, выслушивать их «не могу», «я уже распланировал день» и тому подобное. Я уже был готов отказаться от своего плана, как вдруг вспомнил, что у меня есть помреж. Это, в конце концов,  его функция  организовать репетиционный процесс, а говоря точнее, нормализовать мою сексуальную жизнь. Я набрал номер помощника режиссера, сказал, что я хочу завтра снова репетировать сцену «Ужин у Лауры», мол, де, пришла новая идея. «Еще одна?! - удивленно спросил голос на другом конце провода. - У вас  и так в этой сцене все с ног на голову переставлено». Я не стал вдаваться в подробности, повесил трубку, а сам сказал себе: «Кстати, насчет новой идеи. Надо бы и впрямь что-то придумать, а то перед людьми неудобно: подумают, что я срочно созвал всех, чтобы  самому соблазнить Лауру. Мол, приспичило».

И вдруг меня озарило. В сцене «Ужин у Лауры» есть такой эпизод: Дон Карлос, умышленно задержанный этой актеркой-проституткой, спрашивает ее о Дон Гуане:   «Так ты его любила?» С чего это вдруг он ее спрашивает? Нет, у Пушкина подводка к этому вопросу есть: Лаура сболтнула глупость, задерживая в своем притоне богатенького гранда: «…ты Дон Гуана напомнил мне». Но это не зримо, не осязаемо. Если зацепкой оставить лишь услышанный текст, то здесь актерам нечего играть, а зрителям, как следствие, не на что смотреть. А мы сделаем вот как: у Лауры на шее будет медальон с портретом этого любовника, вероятно, самого лучшего из всех, что у нее были. Но у таких баб нет ничего святого и, когда им нужны деньги, они продадут и самое дорогое, в том числе и свою любовь. Поэтому Лаура, говоря Дону Карлосу: «…ты Дон Гуана напомнил мне», хочет ему польстить, чтобы  удержать рядом, для этого не только сравнивает его с самым дорогим для своего сердца, (а может, для другого органа), человеком, но и достает с груди медальон с его изображением. Этот шаг напоминает, как блатные клянутся в своей честности самым дорогим  здоровьем матери  перед тем, как обокрасть свою жертву. А ведь наверняка Лаура оставила у себя Дон Карлоса для того, чтобы как следует его раскрутить, а может, и обокрасть. А дальше я знаю, как поступить с этим самым медальоном. После вопросов Дона Карлоса «Так ты его любила?», «И любишь и теперь?» путана переспрашивает: «В сию минуту?» и, получив утвердительный ответ в виде кивка головой, не задумываясь, одним движением срывает со своей шеи медальон с изображением Гуана и швыряет его на пол со словами: «Нет, не люблю» и в подтверждение искренности своих слов топчет талисман ногой. А уже затем неторопливо, по-деловому объясняет: «Мне двух любить нельзя». На этой фразе она вообще может разом все с себя поснимать и остаться, в чем мать родила. А что  прекрасная мысль!

И тут я вдруг сообразил, почему всё, что только что пришло в голову, показалось мне прекрасным. Премьер, с которым в настоящий момент спит прима театра, - с этим премьером надо как-то разобраться. Во-первых, надо отомстить ему за то, что, будучи моим коллегой  сотрудником спецслужб, он не позаботился о здоровье моего желудка, а во-вторых, хотя он и премьер, а место свое знать должен  в театре хозяин – режиссер. Вот она,  «сословная любовь». Поэтому, когда Лаура на сцене будет срывать с себя талисман с изображением бывшего любовника, это знак ему, премьеру, сидящему в зале: всё - отношения кончились. Этой сценой я дам понять им обоим раз и навсегда, что отныне вопрос, кто с кем спит в труппе, буду решать я. Произвольно этот вопрос больше не решается.

Кстати, надо не забыть вызвать на репетицию ее хахаля, хотя он в этой сцене и не занят. Пусть сидит, смотрит и делает выводы.

«К репетиции подготовился», - с удовлетворениием констатировал я.

Ну и толковый же народ эти ведущие артистки! Вот и моя сразу же сообразила, к чему, собственно, ведут эти изменения в мизансцене. Когда она рванула на груди шерстяную нить, изображавшую цепочку с талисманом, то первым долгом бросила взгляд в партер на премьера труппы. Тот в ответ лишь тяжело вздохнул. А когда она, спустя несколько мгновений, топтала ногой этот самый, якобы талисман, то больше уже на него не взглянула: что зря смотреть, когда в их отношениях все уже за них решено главным режиссером. Премьер тоже оказался толковый: больше на сцену не взглянул, а сев вполоборота, уставился в противоположную стену. Он не повернул головы даже в тот момент, когда его пассия, согласно моему новому видению драматургического материала, скинула все, что на ней было, и, блистая наготой, выслушивала нравоучения Дона Карлоса, а затем, вертя бедрами, декламировала монолог: «…Смотри, как небо тихо. Ночь лимоном и лавром пахнет». Фигура у нее была  впрямь ничего.

Я с удовлетворением констатировал: репетиция удалась.

Разбитая «Шаха» досталась мне от отца. В те времена, когда он ее покупал, подполковники спецслужб не только ездили на отечественных автомобилях, но и гордились этим. Сейчас несчастная «шестерка» чихала, скрежетала и, казалось, вот-вот развалится. Справа от меня на ободранном чехле величественно восседала примадонна моего театра. По окончании репетиции, когда я только искал повод, как затащить ее на свиданку, она вдруг сама подошла ко мне и сказала: «А у меня есть вопрос, как играть дальше сцену с Гуаном в контексте вашей последней…». Я не дал ей договорить и  спросил: «А что вы сейчас делаете?» – «Что скажете», - с покорностью ответила актриса.

Говорят, что, если мужчина не уверен в серьезности своих намерений по отношению к женщине, он ни за что не хочет показывать ее своей матери. Матери у меня давно не было, отца  тоже,  но я поймал себя на мысли, что ни за что не хочу пускать эту особу на мое «лежбище морских котиков». Вот не хочу,  и все! Поэтому я решил к себе в дом актрису не приглашать, а прокатиться с ней за город. Мы выехали за московскую кольцевую.

 Голову мою не покидала мысль: подыскивать гостиницу или нет? Готова ли моя спутница к близким отношениям,   или ее уступчивость только кокетство? А что если готова? С деньгами у меня было, как всегда, не густо, поэтому зарулить в какой-нибудь шикарный мотель, которых полным полно понастроили, было делом рискованным: а вдруг нечем будет расплатиться. Я вспомнил, что когда-то ночевал в одной из гостиниц в окрестностях Можайска. Дешевая была гостиница, надо сказать  мне точно по карману. Правда, сейчас мы ехали по «Новой Риге». Так сворачивать или не сворачивать?

Неожиданно я вспомнил, что так и не удосужился до сих пор поинтересоваться, как мы будем общаться с моей спутницей. На репетициях я  обращался к ней на «вы» и по имени-отчеству. «А как хотите, так и зовите, - ответила женщина. - На светских раутах я - Марго, по паспорту  Маргарита, для подруг  Маруся, а для близких мне мужчин - Руся. Помните, у Бунина есть одноименный рассказ?» – «Это тот, где девушка ночью купалась голой в пруду?» - напряг память я. «Я была уверена, что в отношениях с обнаженной натурой у вас все в порядке», - выпалила собеседница. По оттенку голоса, каким были произнесены слова, я понял: участь этого вечера решена! Я повернул на Можайск.

Страшное, я вам скажу, место эта гостиница под Можайском. Ни света, ни воды в номере не было. Вернее, вода была, но только холодная, а точнее - ледяная. А еще по коридору все время шныряли кавказцы, они стучали  дверями и что-то орали на своем диком языке. Иногда, правда, они переходили на русский, но произносили  почему-то только одну и ту же фразу: «Удачи вам, пацаны!» Кому они там желали удачи, я не знаю, но я твердо поклялся себе, что если хотя бы один «пацан» постучит в наш номер, то я выйду и разряжу в него всю обойму. Благо, табельное оружие было со мной, ведь не забывайте, я нахожусь рядом с женщиной, подозреваемой в попытке меня отравить или что-то в этом роде. Но в нашу дверь никто не постучал.

Дежурная по этажу выдала нам вместе с ключом от номера трехлитровую банку и кипятильник, чтобы мы могли помыться перед сном теплой водой, а также огарок свечи, чтобы мы могли это сделать хотя бы не в кромешной тьме. Но это все были цветочки, ягодки ждали меня впереди.

Первое, что вызвало мое, мягко выражаясь, разочарование  это то, как Руся (я решил звать свою спутницу только этим именем) перешла барьер между намеками на близость и неизбежностью таковой. Я еще не успел решить заикнуться об этом, как моя спутница сняла с себя все, что на ней было, секунд этак за десять, словно она была не женщина, а солдат-новобранец, и встала в таком виде перед постелью в ожидании дальнейших команд своего начальника. Это было ужасно. Ведь раздеть женщину в первый раз  занятие куда более захватывающее, нежели все то, что за этим последует. А здесь меня этого удовольствия лишили, причем, как я понял, из самых лучших побуждений. Но, честное слово, самое страшное ждало меня впереди.

Когда я стал ласкать русино тело в ожидании блаженного трепета, вздохов, ахов и других проявлений наслаждения от общения с мужчиной, то реакции не последовало никакой. Русина рука остановила мои пальцы. «Не старайся, - прошептала она. - Я все равно ничего не чувствую. Но, если хочешь, я всё это могу сыграть». Вот тебе на! Рядом со мной лежала актриса… и не более.

«А ты, Антон, для меня загадка, - неожиданно сказала Руся, когда мы завтракали. - Вернее, не ты, а твой желудок. Не понимаю, как он может не реагировать на слабительное? У слона  и у того был бы понос!» Я сделал вид, что не понимаю, о чем это она. «Должна перед тобою покаяться, - продолжала Руся.  Подмешивала в твой кофе «Регулакс», - хотела сорвать репетицию».   – «А зачем?» - искренне поинтересовался я. «Не хотела отдавать роль» – «Дону Анну?» - уточнил я. «Дону Анну, - подтвердила актриса.  Думала, один раз репетиция сорвется, второй,  ты возьмешь  да и изменишь концепцию. Вы, режиссеры, - люди творческие, у вас семь пятниц на неделе. Вот, думала, настанет когда-нибудь и моя «пятница». – «Стоп! - изумился я. - Ты говоришь «вы  режиссеры», это значит, что я не первый режиссер,  кому ты подмешиваешь слабительное?»  «Конечно, не первый, - искренне ответила Руся. - Я у покойной Аллы Константиновны так роль Джульетты получила. Она меня все пробовала на «Кормилицу», а я ей в кофе «Регулакс». Один раз репетиция сорвалась, второй - у постановщицы болел живот, а как попробовала меня на Джульетту, так живот и прошел. Ну, зачем мне нужна «Кормилица»? Сам подумай - возрастная роль». – «С вами  актерами, не соскучишься», - единственное, что ответил я.

Наконец-то меня вызвали в отдел для того, чтобы я отчитался о проделанной работе. Повод вспомнить обо мне, конечно, был,  затребованная мною экспертиза кофе и её более чем неожиданный результат. Я рассказал всё, как было, не вдаваясь, конечно, в интимные подробности моих отношений с ведущей актрисой. Однако  капитана Баталина интересовало отнюдь не то, как продвигается расследование убийства бывшего руководителя труппы, его интересовало, удалось ли мне трахнуть примадонну, а если удалось, то какова она в постели. Пришлось все-таки сказать пару скупых слов и на этот счет. «Ай, да лейтенант! Ай, да лейтенант! - хлопал в ладоши от удовольствия мой начальник. - На ходу подметки рвет. Увел все-таки примадонну. Молодец!» И вдруг выпалил: «А он ведь старше тебя по званию». При разговоре присутствовал капитан Можариков, он немедленно кашлянул. Баталин осёкся: «Это я так…». Я понял, что речь сейчас шла о премьере - втором агенте.

«Ну-с, что ты там накопал?» - наконец мне был задан вопрос по существу. Честно говоря, сейчас у меня была одна версия смерти предшественницы: режиссерша не выполнила какую-то установку спецслужб. Но насчет этой своей догадки я решил придержать язык за зубами. Сотрудник в моем звании не должен быть в курсе крупных игр своего начальства. Я что-то лопотал, сочинял на ходу какие-то версии, а сам ожидал, что вот-вот капитан разорется, назовет меня бездельником, обузой всего отдела, проклянет тот день, когда мой покойный отец завещал меня сохранить для отечественной разведки. Но к величайшему моему удивлению, на все высосанные мной из пальца домыслы капитан одобрительно кивал головой и бросал фразы типа: «тонко подмечено», «блестящий вывод», «эту версию следует отработать», а в заключение моего доклада отечески похлопал меня по плечу, сказав: «Да, ты, лейтенант, прирожденный разведчик!», и выставил меня из кабинета, да так шустро, что я забыл свой головной убор. О нем я вспомнил лишь на проходной, быстро поднялся в кабинет Баталина и сквозь приоткрытую дверь услышал, как капитан Баталин сказал: «Хотите, расскажу анекдот в тему? Помнишь, - спрашивал он, видимо, у Можарикова, - в каком-то году был пушкинский юбилей, и по телевизору вели отсчет: «До дня рождения Пушкина осталось…». Так вот анекдот: милиционер находит на улице пьяного. Тот вообще никакой. Милиционер спрашивает:

- Фамилия?

- Не помню.

- Имя?

- Не помню.

- Кто такой?

- Не помню.

- А что ты помнишь?

- До дня рождения Пушкина осталось… И называет точное количество дней.

Кто-то захохотал. Затем голос, принадлежащий капитану Можарикову, произнес: «Жаль мальчишку».  На что голос Баталина ответил: «В таких играх всегда приходится кем-то жертвовать».

У меня похолодело в душе. Я тихо на цыпочках отошел от двери и направился обратно к проходной. Я не был уверен, что речь шла именно обо мне, но какой-то животный страх поселился у меня внутри. Меня должны будут ликвидировать. Ликвидировать или в ходе операции, или по окончании ее. Я посмотрел на прозрачное синее небо над головой, и мысли одна за другой пошли потоком: я никому ничего не сделал плохого, ну, разве что заставил капитана Баталина сдать на анализ кал, а меня почему-то хотят убить. А главное, если хотят, значит, убьют. Не та у нас организация, чтобы слова на ветер бросать. Что я могу с этим поделать? Ничего. Они профессионалы, они убьют меня всегда и везде. Могут убить сейчас на улице, могут в подъезде, могут беспрепятственно проникнуть в мою квартиру… ведь я в ней один… вернее, хорошо, если в тот момент я буду один, а если с Янгой?  Тогда они убьют и Янгу. Мои сослуживцы не оставляют свидетелей. Слава Богу, что она от меня ушла!

Итак, в квартире я сегодня буду один целый вечер и целую ночь. Кто знает, может быть, это последний вечер в моей жизни, может, это последняя ночь. Я зашел в свой дом и нарочно не стал закрывать дверь изнутри ни на цепочку, ни на щеколду. Какой смысл? Всё равно они перекусят щипцами цепочку, разрежут автогеном щеколду. В конце концов, они войдут ко мне через окно под видом сотрудников МЧС. Не хочу выглядеть смешным в глазах сослуживцев, когда они придут меня убивать, поэтому не буду затворяться ни на какие цепочки и ни на какие щеколды.

Первой мыслью было открыть холодильник, где у меня почти неделю стояли мои обязательные четыре бутылочки пива перед сном, стояли нетронутыми с тех самых пор, как я стал работать с Пушкиным. …Анестезия, забвение. Нет, я хочу умереть с абсолютно ясной головой. Я хочу всё видеть в этот момент, всё чувствовать и всё понимать. Кто-то, возможно, умирает иначе, но я хочу умереть именно так.

Я лег на свой диван, который мы с Янгой окрестили «лежбищем морских котиков», и стал смотреть в потолок и прислушиваться к шорохам, доносящимся то из коридора, то из окна. Вот, кажется, щелкнул дверной замок… вот, заскрипел паркет… сейчас отворится дверь, они войдут и я увижу, что у них будет в руках: пистолет с глушителем, шприц, баллончик с газом или меня просто задушат ремнем, чтобы потом легче было имитировать мое самоубийство. Но никто не вошел. Значит, не в этот раз, значит, в следующий. А ну вот он и наступил уже этот раз. Вот опять заскрежетала дверь, вот скрипнул в коридоре паркет.   Но почему-то опять дверь в мою комнату не отворилась. Значит, опять мне всё только почудилось.

Так повторилось, может, десять, а может, и двадцать раз. В конце концов, я просто устал от ожидания. Когда я устаю, я почему-то всегда думаю о детстве, нет, скорее, об отрочестве, а может, и о ранней юности,  не знаю, как правильно назвать. Я ухожу мыслями в возраст, когда мне было четырнадцать - пятнадцать лет. Вот когда было настоящее счастье! Самодеятельное кино, первая любовь…  И я снова стал вспоминать те дни.

Я опять вспомнил телескоп в комнате Шурки Смирнова, в который мы всем классом рассматривали окна Алии. Шурка Смирнов поспорил на бутылку газированной воды, что в течение ближайших дней изнасилует наблюдаемый им объект.  Это его месть за то, что Алия отказалась сниматься в нашем фильме. Шурке никто не верил, он горячился, грозил, что подольет Алие в чай клофелин в школьной столовой, а когда она уснет, вступит с ней в интимную близость и отомстит за нас всех. Несмотря на то, что я именно в тот момент был страстно влюблен в Алию, его болтовня меня нисколько не задела. Шурка был трепло, его мы уже раскусили. Меня вдруг возбудило другое: я спинным мозгом почувствовал, что из всех присутствующих я один способен не на словах, а на деле сократить дистанцию между собой и недоступным объектом поклонения одноклассников. Я решил, конечно, не насиловать Алию, а просто взять и поцеловать ее, а там  будь что будет. Это было испытание для самого себя. Шурка хотя бы заявил, что насильно овладеет недоступной Алией. Другие мальчики не то, что заявить, они не смели помыслить о том, как сократить дистанцию, на которой их держала эта ослепительной красоты одноклассница. А я не только помыслю, но еще возьму и сделаю это! Не буду жить на отведенной мне дистанции, не стану играть предложенную мне роль. Я должен знать, что я способен на поступок.

 Позже я узнал, что все происходившее со мной называется болезненным самоутверждением.

С той минуты я действительно как заболел: меня бил озноб, даже подскакивала температура. Но я создал план.

Единственным пространством, с которого Алия никуда не могла от меня улизнуть, был лифт. Войти со мной вдвоем в кабину лифта, скорее всего, она не воспротивится. Она, слава Богу, пока не знает, что я в нее влюблен. (С теми мальчиками, о чувствах которых Алия знала, она предусмотрительно вдвоем в лифте не ездила). Алия жила в одном подъезде с моим одноклассником и я, подкараулив ее после школы, под предлогом визита к другу мог прошествовать с ней до ее дома, войти вместе в подъезд и вместе сесть в лифт.

Так я и сделал, но, конечно, не с первой попытки, а где-то с третьей или с четвертой. Нет, причиной первых неудач были не какие-то технические помехи,  - поломка лифта или человеческий фактор,  присутствие подруги – подруг у гордячки Алии не было вовсе, так что домой из школы она всегда возвращалась одна, да и лифт работал исправно. Причина неудач была во мне. Мне просто не хватало духа невзначай подойти к ней и завязать разговор, вместе направиться к ее дому. У меня коченели ноги, по спине струился холодный пот, кружилась голова и земля убегала из-под ног именно в тот момент, когда надо было это сделать. Я пришел к выводу, что во всем виноваты мои нервы, и надо как-то разобраться с ними: наглотался успокоительных таблеток и, когда Алия вышла из дверей школы и направилась домой, я спокойный, как удав, пошел ей навстречу. Слово за слово, мы дошли до ее подъезда, на ее вопрос, почему я вхожу в подъезд вместе с ней, ответил, что иду в гости к другу и под тем же предлогом сел с ней в лифт. А вот тут я понял, что никакие таблетки на меня уже не действуют, меня, как и прежде, била дрожь, я стал заикаться и с ужасом ждал той минуты, когда лифт остановится и откроется дверь, которая выпустит Алию, бывшую пока моей пленницей. Наконец, лифт стал тормозить, я вспомнил, что дал себе слово совершить поступок и, мысленно сказав себе: «Сейчас или никогда!», приблизил свои губы к ее губам. Алия, кажется, не поняла моего намерения, видно, подумала, что я хочу ей сказать что-то очень важное, и поэтому приблизил свой рот к ее лицу. И вот тут я коснулся губами её щеки. В глазах первой красавицы класса разом вспыхнуло столько негодования, столько ужаса оттого, что кто-то взял и легко переступил ту грань, за которую она одноклассников не пускала, а главное, в её глазах была беспомощность оттого, что она ничего с этим уже не может сделать. «Ты что, с ума сошел?!» - с отчаянием и злобой прошипела она.

В этот момент дверь лифта открылась и Алия, с силой оттолкнув меня, выскочила из ловушки.

А что же я?  Я захотел пойти дальше: захотел, чтобы меня не отталкивали. А как этого достичь? Ну, конечно, только через кино.

Едкую реплику Алии Ткачихи, что для того, чтобы основательно подбить к ней клинья, надо снимать в кино то, что снимал Тарковский, а не то, что Бондарчук, я воспринял более чем серьезно в контексте открывшейся перспективы. Я немедленно созвал художественный совет нашей киностудии и распорядился взять на видео всего Тарковского. Наше детское воображение потряс, конечно, «Андрей Рублев». Особенно в память врезались две новеллы: «Набег» и «Праздник». «Набег» потряс нас обилием крови, а «Праздник» таким же обилием, но голых баб. Было принято решение: чтобы досадить Алие, снимать свой фильм «Андрей Рублев», причем состоящий только из двух новелл: «Набег» и «Праздник». Я рассуждал так: если нам удастся самостоятельно воссоздать именно эти эпизоды, что там одноклассники - вся школа будет от восторга носить нас на руках, и тогда Алия сама сделает шаг навстречу. Съемки решили начинать, конечно, с новеллы «Праздник».

Но откуда нам  семиклассникам  взять такое огромное количество абсолютно голых женщин, как согнать их в одну точку и заставить купаться в ледяной воде? Оператором, напоминаю, у нас был Петр. Он предложил прибегнуть к услугам отпетых хулиганов, которые учились в параллельном классе и постоянно терроризировали школьную малышню: «Пусть пятиклашек разденут и погонят купаться в наши Покровско-Глебовские пруды. А я все это буду снимать скрытой камерой». Но Борис Гофбауэр, продюсер и одновременно циничный ценитель женских тел,  категорически сказал «нет» этому проекту. «Смотреть у пятиклассниц не на что. Ни сиськи, ни письки и попка с кулачок. Зритель в восторг не придет. Вспомни: у Тарковского по лесу такие кобылки бегают,  закачаешься!» Пришлось искать «кобылок». И нам повезло: нашли! Причем не просто кобылок, а таких кобылиц, что и Тарковскому не снились.

В нашей школе был туристический клуб. Каждое воскресенье члены клуба отправлялись в поход по Подмосковью. Отправились они в такой поход и в ближайший выходной день в Вокресенский Новоиерусалимский монастырь, а вернувшись оттуда, с пеной у рта вдруг стали рассказывать не про скит патриарха Никона, а про то, что у подножия этого самого скита в холодной воде протекающей там речушки в изобилии купаются взрослые женщины, причем купаются в чем мать родила.

Съемочная группа в составе оператора Петра, продюсера и циничного ценителя женских тел Бори Гофбауэра (которому, кстати, в нашей версии фильма «Андрей Рублев» была поручена роль иконописца Феофана Грека в силу предполагаемой схожести огромных носов) и, конечно же, меня  режиссера-постановщика фильма, на следующий день сразу после уроков отправилась на натурные съемки.

У подножия скита патриарха Никона и впрямь был импровизированный маленький пляж. Сюда, вероятно, и должны были прийти «кобылки». Поэтому мы расположились в зарослях тростника строго напротив  на другой стороне узенькой речки Истры. Ждали на берегу около часа –  вода была очень холодной. Наконец те, кого мы ждали, появились,  целых пять человек! Это были такие здоровенные бабцы, что я, честное слово, испугался, что, когда они войдут в воду, речка выйдет из берегов. Мы тоже поснимали брюки и, оставив их у воды, выдвинулись на удобную для съемки позицию. Бабцы ринулись в реку, а я скомандовал: «Мотор!» и лишь затем взглянул на Гофбауэра  дескать, как твое мнение на предмет качества натурщиц? Борис молча показал большой палец, что означало: школьный зритель будет визжать от восторга. Пока Петр работал с переменным фокусом, делая то наезды, то отъезды, мы с продюсером молча ждали, доверяя профессионализму нашего оператора. Да и разве могли мы в таких условиях голосом делать ему замечания или давать советы, когда нас отделяло от купальщиц всего десяток-другой метров. И вдруг справа от себя за спиной я услышал до боли знакомый звук. Я ни с чем не мог его спутать – с таким звуком работал затвор фотоаппарата «Nicon». Такой фотоаппарат пылился в шкафу у моего отца. Он доставал его лишь тогда, когда во время застолья хотел поснимать пьяных сослуживцев, каждый раз пугая их тем, что передаст пленку с их засекреченными лицами прямо в американское ФБР. В ответ сослуживцы ржали, как кони, и охотно строили рожи перед фотокамерой.

Я обернулся на звук. В десяти шагах от нас в зарослях  тростника стоял взрослый бородатый мужик в охотничьих сапогах. У него в руках была фотокамера «Никон». И вдруг я жестко почти в голос скомандовал: «Ребята, делаем ноги!» Я увидел, как по направлению фотографа бегут три местных мужика, причем двое из них вооружены кольями. Но бежать нам было некуда: впереди была река, а сзади местные мужики, не иначе как мужья тех «кобылиц», которых мы стремились запечатлеть для вечности.

Оставалось ждать и смотреть. Мужики на бегу перепрыгнули через наши вещи, и один из  них,  достигнув  фотографа,  огрел  его  колом  по  спине.  Фотограф  охнул,  выронил фотокамеру. Она повисла на шее на ремне. В таком виде он получил колом уже во второй раз - по затылку. Теперь он рухнул в воду лицом вниз. Один из мужиков зачем-то стал стаскивать с ног фотографа болотные сапоги, ругаясь: «Ишь, как экипировался, бл…дь!». Второй скомандовал: «Пошли!». – «Стой! - сказал тот, кто стаскивал сапоги. - А фотографии?» Он нашел под водой фотоаппарат, снял его с шеи фотографа и невольно остановил свой взгляд на дорогой красивой камере. Затем прочитал надпись «Nicon». «Ишь! - удивился он, - зовут прямо как патриарха, ну, того, чей скит на другом берегу». – «Дай!» – грубо скомандовал третий мужик, взял фотокамеру за ремешок, размахнулся и что есть силы ударил ее о лежащий на берегу большой камень. «Nicon» разлетелся вдребезги.

И тут они увидели наши вещи.

«А здесь еще кто-то есть! - злобно прошипел тот, который первый огрел колом фотографа, и стал, как беркут, осматриваться по сторонам. - Вот они!» От этого возгласа мы не сговариваясь кинулись в реку. Петр плыл, держа камеру высоко над головой. Выскочили на другой берег прямо на одевающихся баб. Я испугался, что женщины попытаются ликвидировать отснятый материал, как это только что сделали их мужья на том берегу, и, выхватив камеру из рук Петра, замахнулся на них: «Разойдись!» Бабы, видимо, приняли поднятую над головой видеокамеру за гранату, с визгом побросались на землю и закрыли руками головы. На бегу мы перепрыгивали через их тучные тела, как перепрыгивают участники бега с препятствиями через барьеры. Нам вдогонку с другой стороны реки неслись русский мат и иностранное слово «папарацци!»

Город Истру и часть Москвы от станции до своего жилья мы преодолели бегом, изображая спортсменов, иначе как было объяснить то, что мы в самом начале апреля в куртках и в одних трусах. Пленка с ценнейшим отснятым материалом новеллы «Праздник» была в целости и сохранности. Правда, дома каждый из нас прошел через головомойку из-за утраченных брюк. Но эта процедура показалась лишь дружеским напутствием старшего поколения  по сравнению с другой головомойкой, той, что закатили Борьке Гофбауэру его предки после съемок новеллы «Набег».

Новелла «Набег» посвящена разграблению татарами русского города Владимира. Её было решено снимать в Борькиной маленькой двухкомнатной квартире. Дело в том, что Борькины родители были очень интеллигентные евреи. Они прощали своему чаду куда более серьезные шалости, чем наши родители прощали нам. На это мы и рассчитывали, когда выбирали место для съемки батальных сцен. А теперь о том, почему получилось так, что два поколения семьи Гофбауэров остались недовольны друг другом.

Для съемки батальных сцен требовалось много пиротехники и  специалист по ее использованию. Такой специалист в нашей школе был,  классом младше учился некто Кирюша, прирожденный химик, который с малолетства взрывал всё, что попадалось у него на пути. Делал он это просто: покупал в магазине для садоводов селитру, которую обычно используют  в качестве удобрений, измельчал в кофемолке сахарный песок, превращая его в пудру, смешивал эти два компонента, заворачивал в плотную бумагу, в бумаге проделывал крохотное отверстие, куда вставлял спичечную головку. К ней впритык ставилось еще столько головок, сколько секунд, по замыслу Кирюши, должно было пройти до взрыва. Одна спичечная головка горит ровно одну секунду  своеобразный бикфордов шнур.

Повторяю, малолетний Кирюша взрывал на своем пути все. Он поехал в лес за грибами и наткнулся на палатку геодезистов. Чем они ему помешали?  Бог ведает. Возможно,  он просто не ожидал их встретить. Взрывпакеты у Кирюши  всегда были с собой, причем не один, а несколько. Кирюша сложил все пакеты вместе, перевязал изолентой, чиркнул о коробок крайнюю спичечную головку, положил сверток под палатку и бросился наутек. Больше геодезистов в этой местности не было. Или другой случай. Повели Кирюшин класс в  планетарий. Пока шли от метро, мальчик устал, захотел на скамейку присесть, а все скамейки около планетария заняты. Кирюша облюбовал самую удобную,  на солнышке. На ней сидела парочка и целовалась. У Кирюши, повторяю, с собой всегда был взрывпакет. Он вставил в него спичечных головок побольше, чиркнул крайнюю, подошел к целовавшейся парочке, спросил, который час, пока оба влюбленных разнимали объятия и смотрели каждый на свои часы, мальчик положил им под скамейку свое «послание». Узнав время, он бросился наутек. За спиной он услышал взрыв, обернулся и увидел, как поднималось бело-сиреневое облако, и  с криком убегали люди. Кирюша воротился. Все скамейки были пусты. Он присел на ту, где целовалась парочка, отдохнул и направился в планетарий.

Такому дарованию мы безо всяких сомнений поручили организацию пиротехнических эффектов для съемок новеллы «Набег», хотя он и учился  классом младше.

Кирюша сделал расчет, Борис составил калькуляцию и выпросил у родителей деньги. А дальше поступили так. Кирюша в течение двух недель ежедневно ездил в магазин «Сад-огород», приобретая каждый раз по килограмму селитры. «Мальчик, - восторженно говорила ему продавщица, - ты обязательно станешь выдающимся садоводом! Никогда не видела, чтобы кто-то так любил ухаживать за растениями». Кирюша молча кивал головой и удалялся с покупкой.  Нас юный химик обязал ежедневно приобретать по килограмму сахара, измельчать его в кофемолке и складировать до начала съемок. Мы тоже приводили продавщиц бакалейного отдела, но не в восторг, а в недоумение. «Зачем вам столько сахара? - каждый раз спрашивали они. - Консервировать еще вроде бы рано - апрель на дворе. Самогон вам тоже варить вроде бы не по годам». – «А мы запасливые, - отвечал каждый раз Боря Гофбауэр. - Вырастем,  сварим».

Родители тоже не могли понять, почему в семье кофемолки работали бесперебойно, как станки в войну, превращая сахар-песок в сахарную пыль.

И еще к съемкам мы заготовили очень много крови  литров, наверное, пятьдесят. Кровь делали из всего, что у кого завалялось в доме красного цвета: гуашь, томатный сок, томатная паста, кетчуп, лак для ногтей, прокисшее красное вино. Всё это каждый из создателей фильма собирал у себя, хранил до часа «икс», а затем в назначенный час приносил на съемочную площадку. Дело в том, что у Тарковского в новелле «Набег» был такой эпизод, когда какой-то татарин на ходу рубил саблей владимирского мужика, тот падал,  и у него из пульсирующей вены толчками выходила кровь. Воспроизвести эту сцену самостоятельно стало для нас делом чести.

И вот день съемок настал.

На роль изуродованного владимирского мужика мы, конечно же, назначили курносого и лопоухого Шурку Смирнова. Местом убиения «мужика» был выбран разграбленный  татарами Успенский собор города Владимира - часть кухни и коридор в квартире Гофбауэров. Ни одного приличного татарина у нас в классе не было, поэтому, переодевшись в банный халат и обвязав вокруг головы полотенце вместо чалмы, я сам сделал вид, что рубанул «владимирского мужика» топором по пузу. «Мужик» упал. Надо отметить, что у нас для съемок именно этого эпизода было куплено в разных аптеках города ни много  ни мало пять двухлитровых клизм. К каждой клизме была подсоединена гибкая резиновая трубка, свободный конец которой был прижат к телу «владимирского мужика» резинкой его трусов. Все трубки были пропущены через брючины. Когда «мужик» повалился на пол, оператор Петр взял крупным планом его заголенный живот, из которого, по замыслу режиссера, то есть меня, должна была брызнуть кровь. Я скомандовал: «Кровь!». Все, кто находились на съемочной площадке, разом наступили ногой на  двухлитровые клизмы, причем сделали это с душой. В результате кровь в ране не запульсировала, как у Тарковского, а ударила сразу пятью струями прямо в морду «владимирскому мужику». Дело в том, что «мужик» хотя и лежал на спине, поверженный татарским топором, но тем не менее вытянул что есть сил вперед голову, чтобы посмотреть, что у него теперь будет происходить в разрубленном животе. Таким образом, кровь пятью мощными струями ударила из его трусов прямо ему же в глаза, рот, подбородок, уши (потому что он тут же стал вертеть головой, пытаясь от нее увернуться). Петр тут же с крупного плана перешел на средний. Картина предстала ужасная. На полу, извиваясь, корчился, как уж на сковороде, несчастный «владимирский мужик»,  пытаясь хоть как-то увернуться от пяти струй крови, которые с силой били из его трусов ему же в морду. Вся жестокость средневековой Руси была, как в капле воды, отражена в этом кадре. Когда «кровь» в пяти клизмах, наконец, закончилась, «мужик» вскочил и бросился прочь из разграбленного татарами «Успенского собора», на ощупь ища выход, так как его глаза были в буквальном смысле слова «залиты кровью». Руки «мужика» тоже были по локоть в крови, поэтому, нащупывая ими себе дорогу, он оставлял на обоях квартиры тихих евреев Гофбауэров кровавые отпечатки своих ладоней. Надо сказать, что сами обои к началу съемочного процесса были доведены до состояния фресок, которые при наличии большой фантазии можно было бы считать «рублевскими». Поэтому кровавые отпечатки ладоней пришлись прямо на картину «Страшного суда». Это не было заготовкой, это была блистательная импровизация. Петр оценил ее и, не мешкая, перевел камеру на оставленные на фресках следы мрачного средневековья. Я знал, что Петру можно полностью доверять художественный процесс, поэтому, скомандовав: «Ловите "мужика"», его еще надо сбросить с колокольни»,  сам первый помчался в погоню. За мной рванули «ордынцы».

«Мужика» поймали уже на улице. Он, по пояс голый, весь в крови, бежал не разбирая дороги, а за ним волочились по земле пять двухлитровых клизм, прочно удерживаемые резиновыми трубками, которые брали начало из его клешеных брюк. Кто-то из прохожих порывался звонить в милицию, кто-то спрашивал телефон скорой психиатрической помощи, но я твердо заявил им: «Не беспокойтесь, граждане! Это – кино. Это - творческий процесс. Здесь и не такое случается».

Если нашим людям сказать, что снимается кино, то дальше у них на глазах можно замочить полгорода, они и ухом не поведут, а даже станут помогать. Так было и в этот раз. Услышав про кино, все сразу из сочувствующих «мужику» превратились в пассивных наблюдателей. Воспользовавшись пассивностью народных масс, мы с «ордынцами» скрутили «мужика», затащили обратно в подъезд и поволокли вверх по лестнице назад на съемочную площадку. Но «мужик», гад, сопротивлялся,  что было сил, плевался «кровью» и даже кого-то укусил.  Мне это порядком надоело, и я побежал наверх за топором, по пути захватил оператора: «Засними-ка, Петр, как я эту гниду владимирскую рубану еще раз! Затрахал!» Петр тут же сориентировался, нашел выгодную точку для съемки и скомандовал: «Мочи!» Я раз пять или шесть занес над несчастным «владимирским мужиком» увесистый колун и с силой опустил вниз. «Угомонился», - хором констатировали ордынцы и поволокли уже за ноги по ступенькам обмякшее тело защитника святой Руси.

«Надо бы еще раз снять, как у него пульсирует кровь, - посоветовал Петр. Кровищи еще больше половины осталось. Не выливать же». – «А я уже приготовил «пожар!»» - возмутился пиротехник Кирюша. Мы договорились, что сначала все-таки снимем еще раз кровь, а уже затем пожар. Стали снова заполнять пять клизм, как вдруг неожиданно раздался взрыв. Во все стороны с шипением полетела горящая селитра, клочки бумаги – это обиженный пиротехник Кирюша ошибся спичкой, с досады чиркнул не последнюю в ряду, а первую. «Ты что делаешь, гад!» - закричал хозяин квартиры Боря Гофбауэр, загримированный под Феофана Грека. Этот персонаж, согласно фабуле фильма Тарковского, должен был, будучи умершим, явиться к Андрею Рублеву на пепелище разорённого храма и вести с ним философскую беседу. Убегая от Гофбауэра, Кирюша наступил на одну из спринцовок  и «кровь» из нее брызнула прямо в светлый лик покойного Феофана Грека. Тот в ответ дотянулся своей длиннющей ногой до задницы пиротехника, и последний вылетел в дверь. Но дело было сделано, «Успенский собор» полыхал, точнее, горели обои на стенах в квартире тихих евреев Гофбауэров. Сам Борька то и дело бегал на кухню за водой, набирал ее в ладони и лил на стены. Ни один из участников съемок не помогал ему: Петр тщательно снимал очередную импровизацию - Феофан Грек, занятый тушением пожара, я отдавал ему распоряжения: «крупный план, средний план», «владимирский мужик» оклёмывался на полу, «ордынцы» вообще на все это дело положили.

Позже во время общешкольной премьеры молоденькая учительница английского языка, которая тоже являлась поклонницей творчества Тарковского, с восторгом говорила об этой сцене: «В классическом фильме у Андрея Арсеньевича Тарковского Феофан Грек занимает пассивную позицию по отношению к уничтожению культурного наследия Руси. Я бы даже сказала: примиренческую позицию. Он философски оправдывает это уничтожение. Наш «доморощенный Тарковский» - имелся в виду я - иначе увидел образ великого иконописца. Он пошел дальше своего предшественника. Его Феофан Грек не философствует на пепелище, а пинком изгоняет из храма татарина, и что есть силы тушит горящий собор, что демонстрирует активную жизненную позицию умершего иконописца».

Одним словом, после съемок новеллы «Набег» младшему Гофбауэру мало не показалось.

На общешкольной премьере Алия сидела в первом ряду. По окончании демонстрации фильма она сама первая подошла ко мне. «А почему у тебя в новелле «Праздник» только на заднем плане обнаженные женщины бегают? У Тарковского этим не ограничивалось. У него к Андрею Рублеву одна из «обнаженок» вполне конкретно клеилась».  «А ты бы согласилась сыграть эту «обнаженку»? - вдруг выпалил я, рискуя тут же получить по физиономии. Но в ответ я услышал тихое: «Да».

Попытка снять обнаженную Алию закончилась скандалом. Не успели мы назначить день съемки, как в школу прибежал ее отец и заявил директору, что это не учебное заведение, а развратный вертеп, способствующий растлению молодежи, что здесь после уроков, а может быть, и во время них снимаются порнографические фильмы с использованием детей и что он забирает свою дочь в другую школу  и вообще переезжают из этого района. Скорее всего, Алия накануне съемок решила о чем-то посоветоваться с родителями, но так или иначе,  больше  я ее никогда не видел.

На этом завершились мои воспоминания детства. И я вдруг подумал: «А для чего было все это, этот фильм, это увлечение Алией, если меня через день-другой или через месяц грохнут? Зачем оно всё?  Я так и не узнаю этого.  А я хочу узнать. Недаром же говорят, что все мы родом из детства. Я хочу жить дальше и знать, для чего всё это.  Неужели только для того, чтобы я по заданию спецслужб поставил один единственный спектакль, который послужит прикрытием для перемещения ценностей, а затем буду ликвидирован как опасный свидетель. Нет, я не хочу! Я не хочу смириться с отведенной мне ролью, не хочу находиться на той дистанции от разворачивающихся событий, на которой меня держат мои старшие по званию сослуживцы, капитан Баталин и старлей Можариков. Я хочу нарушить ход их игры. Я хочу совершить поступок, такой же, как совершил тогда, когда поцеловал Алию в лифте,  не принял отведенную мне роль, сократил дистанцию, на которой она меня держала. И сейчас я не буду ждать, когда меня грохнут, я буду действовать!»

От этой мысли крылья разом выросли у меня за спиной. И тут же посыпались вопросы к самому себе: «Но ведь ты же один, а они - организация, они - система. Один ты не выстоишь». – «Почему один, - упорствовал я. - У меня есть друзья… вернее, были». Когда приходишь работать в спецслужбы, как-то неизбежно сокращается прежний круг общения,  кому-то ты не хочешь говорить, где работаешь, и отходишь от них, а кто-то, узнав о месте твоей работы, сам старается теперь от тебя от тебя отойти на всякий случай, мол, береженого Бог бережет. И все-таки друзья-то у меня были  - те, с кем я когда-то снимал любительское кино. К кому мне обратиться за помощью, как не к ним. Петр, Борька Гофбауэр, Шурка Смирнов, Кирюша… Алия. Но где они? Что с ними?

И вдруг я вспомнил, что в Интернете существует такой популярный сайт «Одноклассники». Вот где может представиться случай хотя бы в виртуальной форме увидеть всех, узнать, кто кем стал,  кто чем живет. Я вошел на сайт, нашел свой класс. Алия там выложена не была, зато вся моя бывшая киностудия была в полном сборе. Я стал слать письма каждому, назначая число, время и место встречи. Тянуть резину мне было нельзя, поэтому встречу я назначал на сегодня. Да вот только отзовутся ли на мой призыв друзья? К моему удивлению,  от всех четверых немедленно пришел ответ: ОК! Я взглянул на часы,  я еще успевал на встречу. Быстро собрался и побежал к школе, в которой я когда-то учился. Именно около нее мы договорились встретиться.

Встретились, как родные. Петр, который сейчас жил рядом со школой, позвал нас к себе на чай, но пили, естественно, не его. В дипломатах, пакетах, карманах у всех было что-то покрепче. Мы уселись за стол на Петькиной кухне, и каждый стал рассказывать о себе. Хозяин дома, наш бывший оператор, теперь занимается акустическими системами для подводных лодок. Денег это приносит мало, поэтому в свободное время он еще подрабатывает в фирме, которая устанавливает системы видеонаблюдения. Борька, тот, как всегда, при деньгах - у него свой бизнес в России. Правда, родители Борьки уехали в Америку, вот он и болтается между Москвой и Бостоном. Шурка Смирнов. Ему сестра после окончания школы показала на дверь, и он стал сам устраиваться в жизни. И устроился,  стал помощником депутата. Кирюша, несмотря на молодые годы, уже кандидат наук, перспективный химик, выполняет работы по контракту, то в Скандинавии, то в Японии. Всех, конечно, интересовала Алия. Ее, повторяю, на сайте «Одноклассники» не было, где она, что с ней, из нас пятерых не знал никто.

Вместе с воспоминанием об Алие, конечно же, вспомнили и про наше кино. А вспомнив, «накатили» как следует. И вот тут как-то само собой возникло предложение, уж коли мы встретились, надо обязательно что-нибудь вместе «замутить» - снять какой-нибудь фильм, как раньше. Но что снимать? О чем? Стали исходить из того, кто что сейчас может. Акустик Петр сказал, что, к примеру, может организовать прослушку в любом помещении,  даже в фойе Кремлевского дворца,  него на руках есть опытный образец новейшей акустической системы для подлодок, улавливающий звук на громадных расстояниях. Перспективный химик Кирюша в свою очередь похвастался, что сегодня он легко изготовит компактный взрывпакет такой силы, что об его детских смесях селитры с сахаром мы забудем, как о страшном сне. Борька пожал плечами и, усмехнувшись, сказал: «Ну, я, как всегда, могу проект профинансировать». Шурка Смирнов хотя и сидел важный, но, поддавшись атмосфере всеобщего куража, процедил сквозь зубы: «Я, конечно, сейчас без трусов по школьному саду бегать не буду и клизмы не позволю цеплять к своему животу, но, если для съемки фильма потребуется поддержка на государственном уровне, её я вам обеспечу».

Сюжет для следующего фильма мы не придумали. Зачем нам снимать этот фильм  тоже было непонятно. Ясно было одно: не надо терять друг друга из вида после стольких лет школьной дружбы. Поэтому, обменявшись номерами телефонов, мы на прощание крепко пожали  друг другу руки.

Итак, я не один. Правда, чем и как мне смогут помочь мои друзья, я не знаю. Но от ощущения, что они у меня есть, я почувствовал себя сильным, я твердо решил биться. Но для того, чтобы биться, надо в первую очередь определить противника.

Итак, с чем я имею дело: со всей системой службы государственной безопасности или только с какой-то частью её, например, с радикально настроенной группой лиц?  Если вариант первый, то дела мои плохи, а вот если второй, то шанс выпутаться, безусловно, есть. Что говорит о первом варианте?  То, что свою деятельность по расследованию происшествия в театре я веду совершенно официально,  мое пребывание в труппе согласовано в наших верхах  - я даже получаю два оклада: лейтенанта спецслужб и главного режиссера. Что говорит о втором варианте?  То, что, во-первых, с меня никто всерьез не требует каких бы то ни было результатов расследования, а во-вторых, то, что капитан Баталин фактически сдал мне второго внедренного в труппу агента. Такой опытный сотрудник спецслужб, как он, даже случайно мог совершить такой проступок лишь в том случае, если этот агент работает не на него, а на какой-то другой отдел нашего же ведомства, причем отдел, который по какой-то причине конкурирует с нашим. Такое в спецслужбах случается сплошь и рядом. О факте соперничества говорит еще и то, что мой шеф с нескрываемым злорадством воспринял известие, что я все-таки отбил у премьера ведущую актрису.

Теперь хорошо бы узнать: с кем соперничает наш отдел, и что именно служит яблоком раздора между двумя ветвями спецслужб? Узнать, но как? И тут я вспомнил про своего бывшего оператора Петра и его акустические системы. А что если такую систему установить у меня в театре и пригласить капитана Баталина и еще кого-то из наших, а вдруг в разговоре между собой они проговорятся. Хорошо бы установить, но где? В туалете? Нет, наши сотрудники в замкнутых пространствах секретные разговоры не ведут,  это на уровне инстинкта. Боятся,  подслушают. А где ведут?  В просторных помещениях или на открытой местности - там, где обыкновенный жучок их речь не уловит. А вот новейшая акустическая система Петра уловит - она для этого и предназначена. Итак, систему надо установить в просторном фойе театра. Сказано – сделано.

Петра я поднял с постели телефонным звонком и легко убедил его срочно посреди ночи ехать ко мне в театр, захватив акустическую систему,  сказал, что давно придумал сюжет нового фильма и доверяю ему одному начать это нелегкое дело его съемки. По дороге Петр стал спрашивать меня о сюжете  фильма. Мне было лень что-то сочинять, и я фактически сказал правду: это будет фильм об интригах отечественных спецслужб, которые начались с того, что в одном театре режиссеру прямо во время репетиции перерезали горло. К утру мы смонтировали в фойе систему видео и аудио наблюдения, надежно спрятали ее от людских глаз, вывели «картинку» и «звук» на записывающее устройство. Прямо из театра я помчался в отдел, чтобы затащить на репетицию свое руководство. Им, Баталину и Можарикову, я наплёл, что именно сегодня построю репетицию так, что тот, кто убил бывшего режиссера-осведомителя спецслужб, непременно себя обнаружит. Оба обещали быть.

Первым, кто встретил меня в этот день на репетиции, был Вадим.

«А у нас опять гости с верхов, - какая-то комиссия пожаловала», - сказал он, указывая в зал. Я автоматически взглянул в том направлении, куда указывала его рука…  и вздрогнул. В темноте зала были отчетливо видны две женские коленки  круглые, гладкие, манящие. Эти коленки я узнал через десять лет, узнал, как будто видел их только вчера. Я поднял глаза на их обладательницу,  так и есть - это была Алия. Коленки-то были все те же, а Алия уже была совсем другой. Её коренастая крепкая фигура налилась, как спелое яблоко, в которое так и хочется впиться зубами. Лицо тоже стало подчеркнуто круглым, щеки  розовыми, раскосый разрез глаз был особо очерчен косметикой, а сами глаза были по-прежнему яркого василькового цвета. И, конечно же, её волосы остались прежними:  шелковистыми, гладкими и черными как воронье крыло.

«Это она и есть эта тетка  председатель комиссии откуда-то с самого верха», - шепнул мой волосатый актер. У меня вдруг похолодело внутри оттого, что я представил, что вот сейчас мне будет надо подойти  к  Алие  и  представиться.  Конечно,  она узнает меня и что дальше? Холодный презрительный взгляд, снисходительная усмешка в уголках губ. О, это самое страшное  встречаться со своей «школьной любовью», когда она, эта любовь,  уже стала кем-то, как Алия, а ты - некогда такой способный, такой многообещающий,  так ничего и не достиг. Честное слово, у меня похолодело внутри, и задрожали коленки, безумно хотелось убежать, скрыться, но я сделал нечеловеческое усилие над собой и вышел из-за кулисы навстречу своей школьной любви.

Когда я шел по сцене в свете софитов, Алия пристально всматривалась в меня, щуря свои и без того узковатые глаза, а когда я приблизился к рампе, воскликнула: «Ба! Да это же мой «Тарковский»! Вот так встреча! Слушай, я помню, в детстве ты был безумно талантлив». – «Я и сейчас безумно талантлив!» - неожиданно для себя с нескрываемым вызовом бросил я, повернулся к Алие спиной и начал репетицию. После такого заявления обмениваться дежурными фразами было как-то неуместно: я должен был немедленно доказывать делом то, что произнес на словах.

Мне захотелось немедленно блеснуть,  и я стал ждать удобного случая. Вскоре он подвернулся.

Исполнительница роли Лауры, хотя и стояла на сцене в чем мать родила, но понятия не имела, как ей читать свой знаменитый ответный монолог:

«… Приди, открой балкон. Как небо тихо;

Недвижим тёплый воздух, ночь лимоном

И лавром пахнет. Яркая луна

Блестит на синеве густой и тёмной

И сторожа кричат протяжно: «Ясно»…

Она, в отличие от «волосатика», самостоятельно не готовилась к репетиции, не работала над образом своей героини, она просто ждала, что скажу ей я, и старательно выполняла. Вот и теперь, невнятно произнеся первые несколько слов, она остановилась и обратила взгляд в мою сторону.

В другой раз я бы наорал на неё, что она не готова к работе, но сейчас её остановка была мне как нельзя на руку. Я стал объяснять: «Нельзя читать этот монолог так, как читали его до вас…». –   «К этому мы уже привыкли», - ехидно бросила актриса. Я пропустил мимо ушей её реплику, я вдруг вспомнил, как мой начальник, капитан Баталин, однажды откровенничал со мной. «Ну что может быть в жизни и впрямь прекрасного?  - философствовал он. - Конечно, пожрать, воздухом подышать где-нибудь на природе и бабу трахнуть. А всё остальное - это чушь». Меня озарило: как можно сразу убить двух зайцев: раскрасить роль и отомстить своему начальнику. Я сорвался из режиссерского кресла и бросился к рампе: «Она проста как семь копеек, эта Лаура! Про неё же Дон Карлос сказал: «А ты, ты – дура». Так вот дуру надо и играть! Понимаешь, - доверительно обратился я к актрисе, - твоя героиня, ну, совсем дура,  она почти растение. Есть такие люди, которые считают, что в жизни из прекрасного это только пожрать, потрахаться и подышать свежим воздухом, то есть полюбоваться природой. А лучше убить всех зайцев сразу: пожрать и потрахаться на природе. Так вот Лаура из их числа. Она ничего не читает,  ни о чем не думает, она может говорить  только про трах и про то, что видит вокруг. Увидела небо,  говорит про небо, увидала луну - про луну, услышала, что кричат сторожа,  повторила. Ей же надо как-то поддерживать светский разговор, да ещё с образованным грандом – вот она и поддерживает. Ума-то не хватает помолчать».

«А это уже камень в мой огород», - неожиданно произнес капитан Баталин. Я возликовал: пущенная мной стрела достигла цели, и мысленно произнес фразу из Гамлета: «Пусть раненый олень ревет…». Я не испугался последствий своего попадания. Теперь мы - враги. А бояться врага - самому рыть себе могилу. Я не отреагировал на реплику из зала, актриса, естественно, тоже. А дальше Маргарита изобразила на сцене такое, что все присутствующие просто покатились со смеху. Её простушка Лаура так старалась изобразить из себя светскую даму, на равных беседующую с грандом, что от старания даже высунула изо рта язык. Она впадала в панику оттого, что не находила, о чём с ним говорить, вся съёживалась, вертела, как дура, головой, в которой было видно царит такая пустота, что аж звенит, и когда вдруг заметила небо, то хваталась за него, как утопающий за соломинку, кидалась говорить о небе. Говорила и бесстыдно гордилась собой, спина выпрямлялась, грудь  колесом, движения становились величественные, плавные  мол, ей есть о чём говорить с грандом! Но тема быстро истощалась. Она нюхает воздух,  и это тоже тема для беседы. Но и она истощается. Она опять вся съёживалась, в панике вертела головой так, что язык при этом вывалившись изо рта, болтался в разные стороны, и когда вдруг замечала луну, то чуть ли не прыгала от счастья  и бросалась говорить о ней, распрямив спину и гордо подняв голову. Ну вот и луну обсудили. Лаура едва не вываливается из окна в поиске предмета для продолжения беседы. Но поиск тщетен: кроме луны и неба ни хрена там больше нет. И вдруг до слуха доносится крик сторожа: «Ясно!» Она, как чукча из анекдота, повторяет и это.

Честное слово, у меня такая же дура соседка по даче: ей просто не о чем говорить с приличными людьми, а хочется. Вот она и лезет ко всем с подобными разговорами: а у нас свет не горит, а у нас температура в комнате пятнадцать градусов. И худо-бедно складывается диалог.

Я бросил взгляд на своего начальника: он скрежетал зубами от ярости так, что желваки вверх-вниз бегали по его скулам. Но этот человек умел справляться с собой. Сцену с появлением Дона Гуана и назревающим поединком он прервал спокойной деловой репликой: «Может быть, следует пригласить специалиста по сценическому бою? Так только свистните». И вот тут мне захотелось ещё раз бросить камень в его огород, и я отрезал: «Не надо!» – «Почему?» - последовал вопрос. «А боя не будет» – «Как не будет? – недоуменно спросил капитан в штатском, который всё это время держал на коленях открытый томик Пушкина. - Ведь в ремарке написано: «Бьются».  «А у нас они биться не будут», - объяснил я. «Как не будут? Почему?» - недоумевал мой начальник. И вот тут я, глядя ему в глаза, заявил: «Это Дон Карлос  благородный человек, он готов честно драться, а есть люди другого рода, которые предпочитают убивать из-за угла, убивать, когда этого не ждут. Вы что, не знаете, как это делается?» Я явно намекал капитану спецслужб на его сотрудников, которые именно так убрали мою предшественницу на посту режиссера. То, что это сделали они, у меня теперь не было сомнений.

Мой начальник проглотил и эту пилюлю.

Я показал, как именно расправится с благородным Доном Карлосом Гуан: он специально избегает поединка, чтобы усыпить бдительность противника, произнося: «Я завтра весь к твоим услугам». Наивный гранд не понимает, что это кабак, а не площадь за Эскуриалом, где по заведенным правилам выясняют отношения благородные господа, он не понимает, что всё это – затягивание объяснения лишь поиск удобного момента, чтобы ударить без правил  изподтишка. Дон Карлос встаёт в открытую позу, в которой лишь поднимают шпагу для обозначения вызова,  так положено по правилам, так начинают дуэль благородные люди, и именно в этот момент, молниеносно выхватив клинок, Гуан вонзает его в незащищенного гранда. Дело сделано,  результат достигнут. Ночной визитёр мертв, а Лаура восхищается при этом профессиональными способностями своего подельника: «Ты прямо в сердце ткнул  небось не мимо…». Лаура и Гуан - это бандиты-сообщники, которые, успешно завершив дело, на радости станут предаваться любовным усладам.

Баталин и Алия переглянулись.

«Вот убийцы бывшего режиссера и обнаружили себя, как и было обещано мною начальству, - промелькнуло у меня в голове, - правда, непонятно, причем здесь Алия».

Надо сказать, что все три участника этой сцены блестяще выполнили мои указания. Широко раскинув руки, лежал на полу Дон Карлос, а рядом валялся открытый томик латинского историка, который Лаура небрежно пнула ногой. Сердце разрывалось от картины, к какому печальному итогу привела этого книжного умника его первая и единственная попытка «сходить в народ».

Я объявил перерыв, объявил специально для того, чтобы посмотреть на реакцию Алии. Я был уверен, что она сейчас посмотрит на меня такими  же глазами, какими смотрела десять лет назад, когда согласилась голой сыграть со мной сцену для «Андрея Рублева». Ведь она же вспомнила, что я был тогда чертовски талантлив, и я доказал, что таким же являюсь и сейчас. Но в глазах Алии, а главное, в уголках её губ играла пренебрежительная усмешка. Но эта усмешка и само выражение глаз вдруг показались мне знакомыми. Я где-то их уже видел, где-то встречал по жизни. Но где и когда? Стоп! Я вспомнил. Точно так же смотрел на меня вчера мой бывший школьный актер Шурка Смирнов, тот самый, что когда-то развлекал нас своей голой задницей в школьном саду, затем с этой же голой задницей блистал в роли Наташи Ростовой в моей экранизации «Войны и мира». Тогда он был счастлив, что его, деревенского паренька, наконец-то допустили в самый эпицентр культурной жизни школы - съемкам самодеятельного кино. Немногим так везло. Из тех, с кем я общался в школе, он первым попал во власть, стал помощником какого-то депутата. И вот вчера я впервые натолкнулся на этот насмешливый взгляд, открыто пренебрегавший всем, чем жили мы  те, кто к власти отношения не имели. Смешны и противны мы были ему особенно в своих самых лучших побуждениях. По крайней мере, так он взирал на нас, своих бывших одноклассников.

Точно такими же глазами сейчас смотрела на меня Алия, смотрела после того, как яркими звездами сверкали искры моего таланта.

Когда я возвращался домой, меня переполняла злоба: я со своей гениальностью не могу овладеть телом Алии! Ведь тогда в седьмом классе это практически было возможно, тогда её глаза горели после общешкольной премьеры новеллы «Праздник», - всё испортил досадный случай,  а сейчас? Сейчас насмешливый высокомерный взгляд. Нет, подумать только, какие страшные перемены совершает с человеком приобщение к власти! А я хотел Алию, хотел её коренастое ладное тело, холёное, упитанное, с подчеркнуто круглыми коленками и локтями. Ну разве такие коленки у моей Янги?  Нет, не такие!

Придя домой, я закрылся в комнате, хотя был в квартире один, упал на «лежбище морских котиков» и стал, тупо глядя в потолок, думать, что мне делать со своим желанием. Невольно я стал вспоминать саму Алию, её молочно-белого цвета тело. Я буквально почувствовал его в своих руках.

В дверь позвонили. Я знал, я каким-то седьмым чувством знал, что это звонила Янга. Она пришла мириться. В это время она как раз возвращалась с работы и заскакивала по пути, чтобы на часок-другой предаться усладам любви и поесть вермишель моего приготовления. Я решил ей не открывать. Я просто физически не мог впустить её в дом, дать взгромоздиться на «лежбище морских котиков», где в этот момент в моих пальцах была Алия. Один звонок, второй, третий. Я лежал без движения и ждал, когда закончится этот перезвон. Он мешал мне сосредотачиваться на Алие. Наконец всё смолкло. Я снова принялся представлять себе обнажённую Алию и её молочно-белые плечи, грудь, налитые руки. О, чёрт! Я фантазировал и получал практически физическое удовольствие! И вдруг раздался звонок, теперь уже на мобильный. Я взглянул на определитель номера,  звонила Янга. Нет, я не смогу говорить с ней, потому что этот разговор, этот её низкий грудной голос заставит меня переключиться, заставит выйти из сладостного состояния погружения в фантазии о другой женщине, такой незнакомой и такой желанной. Да и что я скажу Янге, что через полчаса буду дома,  она заявится через полчаса, надо будет обнимать её худые плечи, гладить худую спину с выпирающими как крылья лопатками - знакомое, много раз полученное тело. Нет, это не вдохновляет. А самое страшное, что надо будет варить вермишель, варить вот этими самыми руками, этими самыми кончиками пальцев, на которых, как мне кажется, я сейчас чувствую Алию. Мои пальцы будут пахнуть лаврушкой, чесноком, специями…  Нет, это оскорбление моих чувств! На телефонный звонок я не ответил. Что-то мне подсказало, что моим отношениям с этой девушкой окончательно пришел конец.

«И слава Богу! – с облегчением подумал я. - Ведь я сделал ей предложение не потому, что не мог без неё жить, а потому, что захотел, чтобы ко мне на могилу приходила молодая вдова и сажала там анютины глазки. Сейчас я для себя твердо решил: никакой могилы не будет. Я буду жить. Во что бы то ни стало, буду!»

В дверь опять позвонили. Это, конечно же, была Янга. Она что там, с ума сошла? Ну, нет человека дома, неужели непонятно? Позвонила раз-другой,  и пошла бы домой. Но Янга звонила и звонила в дверь, как сумасшедшая. Может, с ней случилось что? - промелькнуло в голове. - Может, срочно требуется моя помощь? Странно, почему она так настойчива? Она ведь никогда не бывает настойчивой. Но я, ведь, не единственный живой человек в целой Вселенной, я не единственный, кто может помочь. А что если у меня уважительная причина не открывать? Что если в этот момент меня просто не существует вовсе?

Я не встал со своего лежбища и не открыл.

Утром прямо посреди репетиции ко мне подошла помощник режиссера и сообщила: госпожа Юхансон просит вас с ней связаться. «Кто? Кто?» - переспросил я. «Госпожа Юхансон, - повторила помреж, а затем уточнила, - Ну, та баба, советник по культуре, которая была у нас вчера».   «Алия, что ли?» - недоуменно переспросил я. «Да хрен её знает, Алия она не Алия, а только она свой телефон оставила, просила перезвонить, говорит: что-то ей надо срочно с вами согласовать. А что  мне она объяснять не стала», - отрапортовала помреж. Я взял бумажку с записанным на ней телефоном и набрал номер со своего мобильного. Нет, голос Алии совсем не такой завораживающий, как у Янги - высокий, писклявый, тем не менее я не без трепета в душе принял её предложение заехать после репетиции к ней на работу для того, чтобы кое-что согласовать.

Я закончил репетировать и поехал.

Ох, до чего же я не люблю присутственных мест: всякие там министерства, ведомства, муниципальные управы. Я ненавижу все те места, где надо ждать свою очередь в кабинет, предъявлять какой-то документ при входе, где важно шастают по коридорам чинуши, от которых за версту разит, что они самые ничтожнейшие из людей, но здесь они  власть, здесь всё сделано так, чтобы с ними считались.

Алия каким-то седьмым чувством поняла, что творится у меня на душе в той высокой инстанции, где она работала, и неожиданно предложила: «А не поехать ли ко мне домой? Я только что ремонт сделала. Оценишь мои старания взглядом художника. Заодно и о деле поговорим. А то я смотрю: ты здесь как не в своей тарелке». – «Терпеть не могу подобные учреждения!» - сделал смелый выпад я, почувствовав, что со мной считаются. Алия в ответ только пожала плечами.

Пока шикарный «джип» вез нас к Алие домой, она, сидя за рулем и то и дело называя всех мужиков «козлами», а женщин  «овцами» и сигналя по делу, а чаще без, рассказала, что замужем уже второй раз. Первый муж был большой шишкой,  так она попала во власть, стала возглавлять какой-то фонд и получила при разводе неплохую квартиру. Второй муж  какой-то скандинав. Он ей нужен для того, чтобы иметь двойное гражданство и свободно выезжать за рубеж по первому своему желанию. Сейчас его в Москве нет, поэтому мы сможем свободно поговорить.

Оказавшись в квартире, я был вынужден выслушать пространный монолог о трудностях ремонта, коварстве мастеров и объяснение того, почему ей что-то из задуманного сделать не удалось. В таких случаях женщины говорят всегда одно и то же: задуманное, мол, оказалось уже не в моде, сейчас в ходу простота, или, когда я представила, что того, что я так хотела, не будет, я поняла, что именно так мне больше нравится. Они никогда не говорят: «Я просто не прошла по бабкам», то есть элементарно не хватило презренного металла. Не сказала этого и Алия, хотя было ясно, что причина её недовольства своим ремонтом именно в этом.

Её пространный монолог начал мне откровенно надоедать, и я со злостью стал думать: «Ну, когда же ты, наконец, заткнешься?» Алия словно почувствовала это. Остановилась, резко повернулась лицом и вдруг в упор спросила: «Ну, когда же ты меня, наконец, обнимешь? Я понимаю, что ты из вежливости слушаешь весь этот вздор, а сам хочешь видеть меня голой, как тогда, в твоем "Андрее Рублеве"».

Всё, что было потом,  это было продолжение того, что переполняло меня вчера: сначала дикая испепеляющая страсть, затем наступает покой –  вселенский покой. А вот затем произошло то, чего вчера не было. Алия вдруг спросила: «А как ты репетировал сцену с Лаурой дальше, после того как гости после оскорбления отказались за неё вступаться?» – «Очень просто, - ответил я, - Дон Карлос, увидев её беспомощность, далее разговаривает с ней действительно как с дурой: он просит у неё прощения, естественно, в шутку. Он понял, кто она. У него нет цели её унизить, растоптать. Он пришел сюда только для того, чтобы понять, из-за какой женщины погиб его брат, понял и теперь, не усугубляя конфликта, ждёт случая, чтобы уйти». – «А Лаура? - вдруг заинтересовалась Алия. - Какова её задача в этом эпизоде?» – «Её задача, - стал объяснять я, - после того как в результате непредвиденной стычки с Доном Карлосом она потеряла время на перепалку, на примирение, да спела ещё одну песню, она констатировала, что уже не успевает в еще один кабак или импровизированный театр, словом, туда, где есть возможность снять на эту ночь «богатенького Буратино», и решает искать его среди тех, кто находится рядом. Её выбор останавливается, естественно, на Доне Карлосе».  «Хочешь, подскажу гениальный ход? - Алия вдруг приподнялась на локтях так, что из-под одеяла стала видна вся верхняя часть её роскошного тела, - Лаура вдруг замечает на Доне Карлосе бриллиантовую брошь и начинает охотиться не столько за мужчиной, как за этой вещью. Конкретно, зримо, и главное, понятно  зрителю.  Идеально укладывается в рамки твоей трактовки этого образа. Что скажешь?» - «Бриллиантовая брошь… неплохо! Завтра попробую», - сказал я, а про себя с нестерпимой болью произнес предсмертные слова Юлия Цезаря: «И ты, Брут?!» Что означало: я не ошибся тогда в театре: Алия тоже включена в игру спецслужб».

Итак, я оказался прав: в бутафорском оформлении спектакля обязательно должны присутствовать бриллианты. Зачем?  Это способ переправить их за рубеж. Теперь вопрос: кому они там должны предназначаться, а главное, за что?

И тут я вспомнил про акустическую систему, установленную в фойе. Внезапное появление Алии и всё, что за ним последовало, как-то заставило меня о ней забыть. Я помчался в театр, достал содержимое записывающего устройства и стал внимательно его прослушивать.

Баталин беседовал с Можариковым. Их голоса я, конечно же, различал в полифонии звуков - мой начальник, как никак. «Это здорово, что он (имелся в виду я) снял его с роли Гуана! - восхищенно говорил голос капитана Баталина. - А главное, вообще не ввел в состав».  (Речь, видимо, шла о премьере – втором внедренном сотруднике спецслужб.) «Сработал, прямо как на заказ! - подхватил бодрый тон Баталина голос Можарикова. - Я так мыслю, что будут все основания в гастрольные поездки этого товарища не брать. Значит, никаких помех в проведении операции не предвидится. Короче, наш «завещанный» не только у него бабу отбил, но   и выключил из игры. Молодец!» Вдруг интонации голоса Можарикова стали настороженными. «Интересно, а его руководство будет на все это сквозь пальцы смотреть или оно что-то предпримет?» – «Ничего оно не предпримет, - ответил спокойный голос Баталина. - Что-то предпринять в сложившейся ситуации – это раскрыть своего агента. Они этого делать не станут. Смотря, как будут развиваться события дальше. Горцы захватят объект, возьмут заложников, затем спецназ уничтожит горцев. Их опознают и выйдут на то, что террорист финансировался из-за рубежа. А кто проворонил поступление средств? Подполковник Гладилин. Вот и полетят головы этих хреновых разведчиков  начальства несостоявшегося Гуана. Их место в отделе по борьбе с экономическими преступлениями займут уже наши люди. Да и перестановки в руководстве всего ведомства будут, прямо скажем, не в их пользу, а в нашу. Так что готовься к повышению по службе, старший лейтенант Можариков». – «Да и вы тоже на своем месте не задержитесь, капитан Баталин, - весело ответили ему, - особенно с учетом тех перемен, которые должны будут произойти в стране».

Дальше следовала беседа, не содержащая никакой полезной информации.

Я понял, что теперь в моих руках находится компромат на мое руководство. Из текста на звуковом носителе было ясно, что группой офицеров спецслужб планируется провести какую-то несанкционированную акцию, цель которой спровоцировать кадровую перестановку в верхах   нашей организации, что будет способствовать изменениям в жизни страны. Что это за перестановка, в чем ее смысл  из имеющейся у меня записи разговора понять было нельзя. Может быть, два клана просто борются за власть? Я понимал, что в моих руках находится компромат,  оружие, но как им распорядиться, не знал. Главное, я не знал, на что это оружие направить:  на спасение государства в том виде, в каком оно существует сейчас, или на спасение от грядущих перемен (потому что ничего хорошего от перемен, за которыми стоят Баталин и Можариков, я не ждал), или направить это оружие на спасение себя самого. Конечно, очень благородно умереть за свое Отечество, но что-то меня останавливало, и тогда я вспомнил слова своего отца, сказанные мне во время откровенного разговора: «Защитить себя – защитишь и Отечество». И я решил защищать себя. Бесспорно, имеющаяся у меня на руках звукозапись могла как-то способствовать моей безопасности.  Как она могла меня защитить, я пока не имел представления,  и поэтому решил ждать. 

Тот факт, что на следующую репетицию Алия как бы случайно заявилась вместе с моим начальником, капитаном Баталиным, теперь уже меня не удивил. Меня раздражало другое: как точно эта змея просчитала ход ко мне. Ведь предыдущая постановщица Пушкина заартачилась именно из-за того, что бриллиантовое украшение не вписывалось в её концепцию образа героини; она была интеллигентка и бессребренница, несмотря на то, что работала на нас. В мою концепцию образа Лауры бриллианты тоже не вписывались: у меня эта женщина была из социальных низов, к тому же дешевая проститутка. Откуда, скажите на милость, у закулисной проститутки бриллиантовое колье или брошь? А если оно на ней по какой-то причине всё-таки есть, то зачем ей, спрашивается, в этом случае, сломя голову, искать богатого спонсора на одну ночь, торопиться при этом так, что снимать с себя лифчик при гостях?  Продала колье, и живи в свое удовольствие. Я бы тоже наотрез отказался вешать на Лауру бриллианты. Они это просчитали, они искусно загнали меня в угол. В моей трактовке этой сцены, подчеркиваю, авангардной трактовке (!) бриллианты должны быть не на Лауре, а на Доне Карлосе - на нем они были как нельзя к месту. Они придавали всей сцене именно тот смысл, который я и хотел в нее вложить. Вот сволочи! А ещё говорят, что наши спецслужбы плохо работают. Когда захотят  очень даже хорошо. Не отвертишься!

Одним словом, на репетиции мы нацепили на Дона Карлоса какую-то бутафорскую брошь, которая должна имитировать бриллиантовую, и пошли по тексту.

После обидных слов Дона Карлоса: «А ты, ты – дура», Лаура приближается к нему вплотную, надеясь на поддержку «слуг», и замечает брошь. Поддержки гостей  «слуг» не последовало, Лаура отступила,  но её взгляд магически прикован к броши. А дальше вся сцена разворачивается именно на том, что проститутка хочет заполучить эту вещицу. Дон Карлос с нескрываемой издевкой просит у неё прощения, как может просить гранд у уличной шлюхи, которая, что есть сил, изображает из себя приличную даму. Лаура не замечает, что над ней потешаются. Гости просят её спеть,  она поёт. Но теперь она поёт для того, чтобы задержать здесь Дона Карлоса с этой вещицей. Поёт не пошлую песенку, а томный романс. А когда все расходятся, и Дон Карлос тоже, естественно, направляется прочь, она буквально бросается ему наперерез: «Ты, бешеный, останься у меня…». И все её признания в любви этому мужчине и отречение от своих чувств к Дону Гуану – это лишь простые трюки женщины-вымогательницы или воровки,   как получится.

Появление на Доне Карлосе броши сделало всю сцену предельно точной по содержанию, брошь обнажила тот смысл, который вкладывал именно я. Мне стало обидно, что кто-то посторонний так мастерски, во-первых, придумал всё это за меня, а во-вторых, добился собственной корыстной цели,  теперь бриллиантовая брошь станет неизменным атрибутом спектакля, теперь она обязательно поедет за рубеж. Кстати, уже известно куда: в Эдинбург на театральный фестиваль. А уж какие и когда в броши будут бриллианты: когда стеклянные, когда настоящие,  не мне решать. Я свое дело сделал,  поставил авангардный спектакль.

Я вновь оказался дома у Алии. Скажу честно: я рассчитывал не на одно лишь обладание её пышными формами, я втайне надеялся воспользоваться тем, что Алия, во-первых, увлеклась мной, а во-вторых, вхожа в те круга, которые причастны к спецоперации, в которой невольно участвую я. Одним словом, я рассчитывал на то, что эта женщина поможет мне выпутаться. Я принялся было ласкать её, но вот тут-то она мне и сказала: «Ну, всё: поиграли, и хватит. Сама не знаю, что на меня в прошлый раз нашло». Эти слова прозвучали  в тот момент, когда мои руки уже потянулись к её пышному телу. Всё произошедшее меня обидело: выходило, что и я сам, и мой талант, мои авангардные изыски, были ей глубоко безразличны. Она просто выполнила спецзадание: убедила меня ввести в сцену бриллиантовую брошь.

Для того чтобы как-то разрядить неловкую паузу, Алия спросила: «А что у тебя за конфликт с твоим начальником? Я смотрю, ты всё время сыпешь в него колкостями». И вот тут меня вдруг прорвало. «Меня раздражает то, что он со мной темнит! - выпалил я. - Дураку понятно, что я – часть игры. (Я не стал говорить, что догадался: смысл игры  транспортировка бриллиантов.) Но я  офицер спецслужб, такой же, как и он, я имею право знать, что я делаю и зачем, и что меня, в конце концов, ожидает. Да, я ниже званием, но я тоже защищаю интересы Отечества!»

Алия рассмеялась мне в лицо. «А что ты знаешь об интересах Отечества? - спросила она, а затем добавила, - впрочем, это пустой разговор. Я тебе так скажу: с тобой здесь темнят, потому что ты  чужой. Да, ты – офицер спецслужб, но ты  чужой». – «Чужой? Почему?» - недоуменно воскликнул я. Алия продолжала: «Ты живешь в мире изящном, возвышенном, но вымышленном, вымышленном самим тобой, твоими предшественниками - такими же людьми не от мира сего, например, Тарковским. Ты не хочешь замечать, что мир вокруг  настоящий мир, он  другой. Настоящий мир – это твой капитан Баталин, для которого единственными ценностями является, это пожрать, потрахаться и справить в кайф естественные надобности. Другого для него не существует. Но ты не хочешь признать эту очевидность. Более того, тебе нельзя это признавать, потому что, если ты это признаешь, твоя жизнь потеряет смысл». – «Почему?» - недоуменно спросил я. Алия охотно ответила: «Ты  –  производитель, тебе всё время надо что-то делать, иначе ты запьёшь или покончишь с собой. Вот ты и хочешь верить, что людей надо просвещать, щедро делиться с ними своим талантом. Тебе выгодно в это верить, чтобы не сидеть без дела».

«Хорошо, я - производитель, - растерянно согласился я. - А другие люди, они кто?! Алия насмешливо ответила: «Они - потребители, им надо  только брать, брать и брать».

Я похолодел. Похолодел оттого, что понимал: Алия говорит правду, горькую правду. И ещё я похолодел оттого, что понял: на помощь Алии мне рассчитывать нельзя. Поэтому я решил снять накал страстей и перевести разговор в философское русло. «Что делать? - иронично вздохнул я и процитировал Шекспира: «Мы созданы из вещества, того же, что наши сны, и вечным сном окружена вся наша маленькая жизнь…». Но Алия резко вставила: «Это ты создан из такого вещества, а мы  нет»  «Кто это "мы"?» - поинтересовался я. «Ну, хотя бы я и капитан Баталин», - прозвучало в ответ. У меня вырвалось: «Ты, Алия? Не может быть! Вспомни: тогда в школе именно ты приобщила меня к Тарковскому».

Алия замешкалась. «Я тоже сначала  витала в облаках, ты правильно подметил, мне тоже было ох, как жаль расстаться со своим уютным выдуманным мирком. Казалось: убери я его,  и не будет в жизни никакой радости. А потом рассталась с ним и поняла: нет, радость будет».  –  «И что же это за радость? - искренне полюбопытствовал я. - В чём она?» – «Радость в том, чтобы видеть мир таким, какой он есть, видеть людей в их настоящем виде, видеть и этим пользоваться». – «Пользоваться?.. - переспросил я. - А как?»  «Элементарно, - ухмыльнулась моя школьная любовь. - Берешь и пользуешься. Правда, для этого нужно одно:  власть над этими людьми. Они же рабы по своему мировоззрению. Они же от Желтого моря до Балтийского, как идиоты, ждут батюшку-царя, справедливого генсека, всенародно избранного президента. Достаточно просто изобразить заботу о них, пообещать благополучие (выполнять не обязательно), они будут покорно сидеть и ждать, а ты, пока они щелкают клювом, отнимешь у них всё: прибыль, что дают недра земли, на которой они живут,  деньги, которые они отложили себе на черный день или на похороны,  жильё, отнимешь, в конце концов, саму землю». – «Отнимешь и демократию, - почему-то вдруг вставил я. - А то стрёмно как-то,  вдруг не того выберут». – «Элементарно отнимем», - уверенно ответила Алия. «А это как?» - полюбопытствовал я. «Существуют разные радикальные исламисты: тупые арабы, бедные горцы, - стала обстоятельно просвещать меня собеседница. - Им прикажут захватить какой-нибудь детский садик и устроить там резню «неверных» во славу Аллаха. Заплатят, конечно. Они и устроят. Затем их всех там и замочат в ходе контртеррористической операции, чтобы концов не сыскать. Народ от их зверства в трансе. И вот тут к нему обращается кое-кто сверху: мол, де, во всём виновата демократия. Хотите, чтобы в вашем детском саду такое не повторилось,  отменим выборы». И они хором скажут: «Отменяйте». – «А спецслужбы? - парировал я. - Они начеку». – «Спецслужбы? - с ухмылкой переспросила Алия. - А если некоторые их представители сами в этом участвуют? Вот ты, например». Алия вдруг спохватилась, что сказала лишнего, и перевела разговор в прежнее философское русло: «Короче, я могу пользоваться окружающими меня людьми. Потому что я  трезвомыслящий человек, а они  идиоты, витающие в розовых облаках». – «Постой!  - перебил я. - Вот ты говоришь, что они - идиоты. А тебе не скучно жить среди одних идиотов? Не скучно жить и знать, что ты со своей философией обречена всю жизнь жить одна – умница среди ограбленных тобой полудурков?» –  «А что ты предлагаешь?» - заинтересованно спросила Алия. Я с жаром набросился на нее: «Подтянуть их до своего уровня, не грабить а, наоборот, поделиться тем, что имеешь: я - чувством прекрасного,  трезвомыслием. Глядишь: интереснее станет самому жить, когда вокруг не одни кретины ­­­– объекты для грабежа, а люди, с которыми на равных поговорить можно, которые тебя поймут. Помнишь, такой афоризм: счастье  это когда тебя понимают». - «Ты еще вспомни Тарковского, - усмехнулась Алия, - афоризм из его «Соляриса»: «человеку нужен человек». Просветитель ты наш». Она сочувственно потрепала меня по щеке: «Складно ты говоришь, но об одном забываешь: век человеческий короток. Пока они просветятся и что-то во мне поймут, моими же стараниями, я уже буду нуждаться не в умном  собеседнике, а в гробе и саване».

Всем своим видом Алия дала понять, что наш разговор закончен и мне следует уходить. У меня вдруг вырвалось: «Боюсь,  что в гробе и саване буду нуждаться я, причем в самое ближайшее время». Брови Алии взметнулись».  «Что такое?» – «А ты разве не знаешь, что исполнителей спецопераций потом ликвидируют? - глядя в упор спросил я и уточнил. - Особенно тех, кто, как ты выразилась, является "чужим"». 

Алия внимательно посмотрела на меня, и мне показалось, что в ее взгляде вдруг промелькнуло участие.

С утра я не должен был идти к восьми часам в отдел, я должен был отправиться к одиннадцати на репетицию, но меня что-то тянуло именно туда – к месту службы. Когда я отворил дверь в кабинет, то застыл от изумления: мой шеф, капитан Баталин, был вдрызг пьяным. К тому же, увидав меня, он вдруг заплакал. «Ты это того, мальчуган, ты делай ноги из этого театра. Я тебя Христом Богом прошу. Ну, хочешь, я перед тобой на колени встану…». И капитан Баталин и впрямь бухнулся передо мной на колени. «Не уйдешь, - продолжал он, - я уже ничем тебе не смогу помочь. У тебя папашка вот такой мужик был! (Капитан показал большой палец.) И ты мне даже симпатичен, хотя ты и разгильдяй, хотя ты и "завещанный"»...

К этому моменту находящиеся в кабинете сотрудники оттеснили меня к двери. «Иди, иди! Видишь, с твоим начальником что творится? Придешь, когда вызовут».

Я понял всё: труппа, спектакль – это какие-то спецоперации нашего ведомства. В таких операциях всегда есть разменные фигуры. В этой операции разменная фигура - я. Ну кто я такой, в конце концов, у меня нет ни отца, ни матери. За меня некому попросить, некому за меня поплакать в высоких инстанциях. Нет, наверное, есть кому: за меня попросила Алия. Она, скорее всего, спит с Баталиным, и после вчерашнего разговора со мной поставила ультиматум: свое роскошное тело в обмен на сохраненную мне жизнь. Иначе что вдруг Баталин напился, да еще и расплакался? Но как бы там ни было, мой начальник сказал мне главное: я могу уйти из театра с поста главного режиссера и тогда я спасу свою жизнь.

Да, я сохраню жизнь. У меня, как всегда, будут солнце, воздух. От этой мысли мне вдруг стало легко… а затем стало горько. А зачем мне такая жизнь, жизнь, в которой больше не будет театра, больше не будет Пушкина? Что у меня останется в этой жизни: солнце, воздух… и четыре бутылки пива в холодильнике, чтобы наконец-то наступило забвение? Ведь только с театром я перестал нуждаться в этом проклятом забвении, только с театром моя жизнь превратилась в осмысленную непрерывную нить, перестала походить на хаотичные импульсы  от забвения до забвения. Только ставя в театре Пушкина, я стал с нетерпением ждать вечера, когда меня покинут все, и тогда принимался вчитываться в его текст, чтобы на утро разжевать актерам, как именно его играть. Я  пытался понять, почему он так написал, чтобы понять это, я сверял свою жизнь с его жизнью. И вдруг для меня открывался он, отлитый в десятках, а то и в сотнях памятников, отлитый раболепски бездарно, потому что никто не понял, что, в сущности,  он такой же, как я, что мы чувствуем и мыслим одинаково. И дело даже не в том, что он чувствует и мыслит, как я, а в том, что я чувствую и мыслю, как он. Я, разгильдяй, завещанный своим отцом Федеральной Службе Безопасности, чувствую и мыслю, как сам Пушкин! У моей жизни появился совсем другой вкус  и это уже не вкус дешевого пива. Не дай Бог убрать из моей жизни театр, убрать из моей жизни Пушкина, и моя рука, как и прежде, будет тянуться к этим четырем бутылкам теперь уже отвратительного для меня напитка. Так зачем мне такая жизнь,  если я уже познал вкус другой?

И я, с облегчением вздохнув, зашагал в театр.

Мы репетировали сцену, действие которой разворачивалось у памятника Командору. Как известно, этим памятником у нас служил памятник самому Пушкину. На памятнике Пушкин был степенный, мудрый. По дороге на репетицию мне пришла в голову мысль  загримировать Дона Гуана под Пушкина, только под молодого, задорного, хулиганистого. Таким образом, на сцене получился диалог великого поэта с самим собой. И впрямь. Ведь Пушкин был задирой, гулякой, соблазнителем чужих жен,  и это все составляло систему его человеческих ценностей. Но накануне женитьбы его вдруг ужалила мысль, а может, предчувствие, что теперь он сам станет жертвой такого же задиры и соблазнителя, то есть самого себя в молодости. И в этот момент, наверное, бездна разверзлась перед великим поэтом. Он отчетливо представил себе, как будет надругиваться над его прахом тот, кто соблазнит его вдову, предварительно убив его самого.

Мой  Дон Гуан глумился над памятником великому поэту на славу! «Каким он здесь представлен исполином! Какие плечи! Что за Геркулес!.. А сам покойник мал был и тщедушен. Здесь, став на цыпочки, не мог бы руку до своего он носу дотянуть». В зале кто-то восторженно ахнул. Моя находка и впрямь била не в бровь, а в глаз. Любой памятник Пушкину неизменно изображал исполина, а в жизни поэт «мал был и тщедушен». И не только встав на цыпочки, но, даже прыгая что есть сил, не смог бы достать рукой до подбородка на собственном изваянии. Актер, играющий Гуана, и был мал ростом и еще некрасив, как реальный Пушкин. Он понял мой замысел и великолепно отыграл эту сценку, попрыгав, как обезьяна,  пытаясь  дотронуться памятнику до носа, и так и не сумев этого сделать. Это была горькая фантастическая правда!

А дальше пошел текст: «…Когда за Эскуриялом мы сошлись.  Наткнулся мне на шпагу он и замер, Как на булавке стрекоза…». Актер произнес этот текст  традиционно: он сделал красивый выпад вперед, пронзая шпагой воображаемого Командора. И вот тут я почувствовал, что пришел мой час: я должен бросить вызов  сидящим на репетиции гостям. Ах да, я забыл сказать, что на репетицию неожиданно опять заявилась Алия в сопровождении моего уже протрезвевшего начальника. Предполагаю, что они пришли для того, чтобы сообщить труппе, что спектакль доведет до выпуска кто-то вместо меня. И вдруг увидели, что я, как ни в чем не бывало, сижу за режиссерским пультом. У них просто не осталось другого выхода, как остаться в зале. «Не так! Не так надо пронзать!» – закричал я. «А как?» - удивленно спросил Дон Гуан. «Ты закалываешь Командора красиво, благородно, а надо быстро, подло, по-бандитски, из-за угла, как убивают по заказу наемные убийцы или спецслужбы, вспомни, как ты только что заколол Дона Карлоса. Одним словом, шел себе Командор, гулял за Эскуриалом, а ты подошел и исподтишка  раз!» Я изобразил короткий, именно бандитский выпад холодным оружием: «И готово!» - «Наткнулся мне на шпагу он и замер, как на булавке стрекоза». А дальше прекрасно ложится текст: «А был он горд и смел, И дух имел суровый…», перешел дорогу королю и, будь ты хоть сам Геркулес, а тебя зарежут не в честном поединке, а вот так подло, профессионально»,  - закончил я режиссерский показ и его разъяснения.

Я явно намекал Баталину и Алие на то, что нахожусь в курсе готовящегося если не государственного переворота, то, по крайней мере, заговора, за которым последуют изменения в руководстве спецслужб, понимаю, что меня стремятся убить именно из-за этого. Я давал им понять: я  не послушная пешка, я  самостоятельный игрок. 

«Извините, но я ничего не понял, - растерянно возразил актер, игравший Гуана. - Откуда мы знаем, что король заказал Гуану Командора?» – «Из текста, - парировал я, - из пушкинского текста. Берем первую сцену:

Лепорелло: А завтра же до короля дойдет,

Что дон Гуан из ссылки самовольно

В Мадрид вернулся, что тогда, скажите,

Он с вами сделает?

Дон Гуан:    Пошлет назад,

                      Уж верно головы мне не отрубят,

                      Ведь я не государственный преступник.

                      Меня он удалил, меня ж любя,

                      Чтобы меня оставила в покое

                      Семья убитого…

Это что, по-вашему, не доказательство особого расположения короля к Гуану за ликвидацию Командора? Всего лишь изгнание вместо положенной казни, да еще и защита от мести ближних». Актер вдруг спросил меня: «А почему поэт именно так написал эту сцену?» И вот тут я блеснул: «А это предчувствие! Это предчувствие Пушкиным обстоятельств собственной гибели». В зале наступила гробовая тишина. Я продолжал: «Вспомните: Николай Первый тоже не наказал убийцу великого поэта, а удалил его за рубеж, оградив от народного гнева. Ведь Дантеса сразу вызвали на дуэль несколько десятков русских дворян».   – «Но Дантес смертельно ранил Пушкина честно на поединке по всем правилам», - возразил актер. «Ха! Ха! Ха!  - рассмеялся я так, словно услышал реплику  идиота. Отсмеявшись, я сказал. - А вот я сталкивался с другой версией. Я читал, что Пушкин был просто подло убит по прямому заказу Государя Императора». Я говорил это исполнителю роли Гуана, а сам посмотрел на своего начальника и Алию. До меня едва донесся изумленный голос исполнителя: «За что? За что государь конкретно заказал Пушкина?» Было понятно, что такого этот парень еще не слышал. Тогда я озвучил версию гибели поэта, которую прочитал на самой заре перестройки в одной из московских газет. «Пушкин во время поездки в Оренбуржье для изучения материалов пугачевского бунта наткнулся на любопытный документ, который свидетельствовал о том, что восстание Пугачева тайно финансировалось из-за рубежа, а конкретно, из Англии. Этот бунт, по замыслу английского двора, должен был препятствовать тому бурному расцвету России, который она переживала в период правления императрицы Екатерины Второй…» - «Ну и что?» - нетерпеливо перебил меня актер. «А то, - продолжал спокойно повествовать я, - что родственники Николая Первого по линии его супруги и являлись этими спонсорами Пугачевского бунта. Получалось, что у престола свили гнездо главные враги России. Решение приняли на самом верху: обладателя такой информации, то есть Пушкина, надо было немедленно убрать». – «И что тогда?» - нетерпеливо перебил меня актер. «Тогда, - продолжал я, - стали ждать удобного случая, и вскоре случай представился: навязчивое ухаживание молодого барона Геккерна за женой поэта. Далее последовал вызов поэтом этого молодчика на дуэль…». –  «Ну, я же говорю, что убили Пушкина по всем правилам того времени». – «Да подожди ты! – не вытерпел кто-то из зала. - Дай режиссеру рассказать». Я благодарно кивнул в зал автору реплики: «А после вызова, если вы опять же вспомните, немедленной дуэли не последовало, а пришло письмо от отца Дантеса, барона Геккерна, с просьбой о переносе срока поединка на две недели, и ничего не подозревающий Пушкин ответил согласием. И вот именно эти две недели и оказались для него роковыми. Это был срок, достаточный для того, чтобы изготовить в Архангельске стальную кольчугу и доставить ее в Петербург. Кольчуга была способна надежно защитить одного из дуэлянтов от пули. Короче, по замыслу государя дуэль не могла закончиться смертью Дантеса, убит на ней должен быть Пушкин!»

«Значит, у Дантеса под мундиром была кольчуга?!» - потрясенно воскликнул исполнитель роли Гуана. «Да, - подтвердил я.- Сохранилась стенограмма допроса Дантеса императором. Император спросил, почему Дантес упал после выстрела Пушкина, а затем поднялся невредимым. Тот ответил, что пуля стрелявшего попала ему в пуговицу на мундире. «В какую именно пуговицу?» - попросил уточнить государь. Дантес растерялся и не смог указать, какая именно пуговица якобы спасла ему жизнь. Вот лично вы могли бы забыть, где находилась на вас такая вещь?» - обратился я к исполнителю главной роли. Тот отрицательно замотал головой. Я продолжал: «Но это странное обстоятельство почему-то не насторожило того, кто вел допрос. Почему? Да потому что вопросы исполнителю убийства задавал сам его заказчик». «Неужели такое могло быть?» - спросил актер, который был просто потрясен услышанным. «Могло быть раньше, может быть и сейчас, - уверенно продолжал говорить я, обращаясь к актеру, но так, чтобы слышали все сидящие в зале, особенно мой начальник и Алия. - Интересы государства, а точнее, личные интересы тех людей, которые себя с ним отождествляют, разрешают, если надо, преспокойно переступать через жизнь практически любого человека, пусть даже того, кто справедливо является гордостью своего Отечества».

На этих словах у меня слезы подступили к горлу, потому что, произнося их, я, конечно же, имел в виду себя. Как тут не заплакать? Но я сдержался и продолжал: «Представь, друг мой, что кто-то случайно завладел информацией о том, что там вверху готовится сворачивание демократических свобод, а для этого нужно осуществить взрыв детского садика, конечно же, руками исламских террористов. Как ты думаешь, что эти люди сегодня сделают с обладателем такой тайны?»  «Грохнут к чертовой матери!» -  произнес, не задумываясь, актер. «Зарежут подло из-за угла, но мастерски  профессионально, - уточнил я. - Вот и сыграй это».

Актер изобразил такую гниду! После текста «Когда за Эскурьялом мы сошлись…»,  он сделал короткий выпад с выдохом:  «Ха!» - как обычно делают те, чья профессия  убийство, а затем дико заржал и так, смеясь, произносил текст: «… наткнулся мне на шпагу он и замер, как на булавке стрекоза», а затем уже по достоинству оценил свою жертву,  отдал ей должное: «А был он горд и смел и дух имел суровый». Этот его выпад с выдохом: «Ха!» – внезапно натолкнул меня на мысль, которая раньше почему-то не приходила мне в голову: зарезать Аллу Константиновну,  мою предшественницу, мог только профессионал, тот, кто годами был обучен перерезать именно горло. Наши сотрудники, конечно, умеют так убивать, но делают крайне редко,  по необходимости, работать так не с руки, да и крови многовато. Так убивают скот, причем чаще всего баранов. Значит, убийца Аллы Константиновны  выходец откуда-то с гор, например, с Кавказа. Там мальчиков с малолетства приучают резать барашков. Да и Алия почему-то упоминала горцев.

Кстати, об Алие. Уходя с репетиции, она бросила на меня взгляд, в котором было написано: «Я сделала все, что смогла. То, что теперь тебя ждет, следствие уже твоего решения».

«Почему обязательно меня убьют? – размышлял я по дороге домой. - С чего я взял, что меня убьют? Ну, допустим, некому постоять за меня на земле…  А я сам? У меня в руках есть компромат  звукозапись. Но кому её отдать, чтобы защитить себя? И тут я вспомнил про Шурку Смирнова  помощника депутата. Он, конечно, уже не тот, каким когда-то пугал девиц в школьном саду своей голой задницей, но больше рассчитывать мне не на кого. А вот этой своре во главе с Алией и капитаном Баталиным я должен показать, что, во-первых, я останусь жить, а во-вторых, я останусь в театре!

Постановка спектакля была завершена. После генерального прогона ко мне подошла Алия и безучастным голосом объявила: «А премьера будет на Кавказе» и назвала какой-то город. Название показалось мне знакомым, но только не из уроков географии, а скорее, из скудных знаний по истории нашей страны. Дело в том, что с этим переименованием городов, вернее, с возвратом их исторических названий, я совсем запутался. Я даже в Москве, где я вырос, не могу сообразить, что имеется в виду, когда, например, говорят: «Махнем на Мясницкую» или «Айда на Коровий вал» - для меня они как были,  так и остались улицами Кирова и Добрынинской. А уж когда речь заходит о возвращенных названиях городов, да к тому же где-то на Кавказе, я и вовсе теряюсь и даже и не пытаюсь понять, о каком, собственно, месте идет речь. Поэтому и сейчас я даже не стал уточнять у Алии, в каком именно городе состоится премьера моего «шедевра» и задал лишь один вопрос: «Ты с нами едешь?». И в ответ услышал то, что и ожидал: «Нет».

«Итак, спектакль завершен, - размышлял я, - а это значит, «мавр сделал свое дело, мавр должен…». Последнее слово этого афоризма мне не хотелось произносить даже мысленно. Но то, что именно на Кавказе может иметь место попытка меня ликвиднуть, было понятно даже идиоту.

Какие шаги я мог предпринять в свою защиту?  Первое: прояснить обстановку с бриллиантами,  что именно театр везет на Кавказ: натуральные драгоценности или стекляшки? За сутки до отъезда я незаметно изъял брошь из контейнера с бутафорией и понес ее в первый попавшийся антикварный магазин. (Отдать брошь на экспертизу в свое ведомство я не мог,  об этом незамедлительно узнало бы мое начальство.) Приемщик антиквариата хохотал надо мной до слёз: в броши было стекло. Второе, что я сделал в эти сутки перед отъездом: дозвонился своему бывшему однокласснику Шурке Смирнову и попросил о немедленной встрече. Мой бывший актер, а теперь помощник депутата упирался, как мог, но если мне что-нибудь от кого-то надо, то отбиться от меня нельзя,  вот он и не отбился. Я настоял на встрече в метро; в его служебном кабинете элементарно могла стоять прослушка, в машине тоже: мало ли кто из наших и по какой причине мог интересоваться Шуркиной деятельностью. Информация, которую я должен был сообщить своему школьному другу, не должна была попасть лишь бы кому из сотрудников моего ведомства. От того, к кому она попадет, зависела сейчас моя жизнь. Шурка неохотно, но всё же спустился в подземку. Я бы сказал: «снизошел в нее». Сначала он слушал меня безо всякого интереса,  просто делал одолжение школьному приятелю. Я почувствовал, что никаких шагов по моей защите он предпринимать не станет. У меня похолодело внутри, потому что больше обратиться за помощью мне было не к кому. Ни отца, ни матери у меня не было, да и других сколько-нибудь влиятельных родственников тоже. Я даже засомневался: отдавать ли ему звуковой носитель с записью беседы моего начальства относительно готовящейся провокации, цель которой, как минимум, кадровая перестановка в руководстве спецслужб, а возможно, и изменение в политическом курсе страны.

От безысходности меня вдруг озарило: надо повернуть мое дело так, чтобы спасение меня способствовало Шуркиной карьере. «Шурик!  вдохновенно воскликнул я, - а не провести ли тебе громкое депутатское расследование на предмет готовящейся провокации?! Если тебе удастся её предотвратить, ты моментально станешь известным - телевизионщики, газетчики сделают тебе бесплатный пиар. На следующих выборах ты уже депутат». Шуркины глаза загорелись. Я решил подлить масла в огонь: «Я мог бы с этой информацией обратиться к любому другому представителю законодательной власти, но я обращаюсь к тебе. Почему? Да потому что я хочу тебе помочь. Да, да, не ты в данном случае помогаешь мне, а я помогаю тебе быстро сделать политическую карьеру. По-моему ты просто в это не въехал, ты, наверное, подумал, что я пришел о чем-то тебя просить. Это не так, Шура». Шуркины глаза стали круглыми от удивления и радости, и он буквально выхватил у меня из рук звуковой носитель. Какие же они все-таки козлы, те, кто обитают в коридорах власти!!

О том, как себя вести, оказавшись среди горских народов, мою труппу инструктировал какой-то крендель из нашего ведомства. Я его и раньше встречал то в курилке, то в коридорах, а теперь он истово наставлял нас: «Не вздумайте принимать пищу из рук кавказского мужчины. Это в первую очередь касается женской половины вашего театрального коллектива. По кавказским понятиям, если мужчина угостил женщину  едой, и та от нее не отказалась,  значит, она согласна с ним на половую близость. И тогда попробуй  откажи в ней. А вот если она пищу из рук не взяла, тогда всё – никаких домогательств». – «А мужикам можно брать пищу из рук кавказского мужчины?» - то ли в шутку, то ли всерьез поинтересовался исполнитель роли «Дона Гуана». Не успел инструктор и рта раскрыть, как я выпалил: «Надо сначала навести справки о сексуальной ориентации угощающего». Все присутствовавшие покатились со смеху. Инструктор даже не стал отвечать на вопрос моего актера.

Этот инструктаж впоследствии сыграл презабавную роль. Когда мы встретились на вокзале перед самым отходом поезда, то моей малолетней «Доне Анне» мамаша,  штатная уборщица нашего театра, приволокла две абсолютно неподъемные сумки. «В них провизия, - прокомментировала женщина и уточнила. - На все время гастролей». Я вспомнил, что гастроли продлятся всего три дня, взглянул на исполнительницу главной роли, такую щупленькую, что нельзя было понять, в чем в ней душа держится, и невольно спросил женщину: «А ваша дочь разве все это осилит?» На что мамаша ответила: «Да ведь я же не ей одной. Это на весь коллектив. И мальчикам тоже. А то вдруг и впрямь какой-нибудь кавказский гомосексуалист вздумает вас сначала угощать едой, а потом домогаться».

Как в воду она смотрела, эта уборщица. Но об этом после.

Наличие еды, да еще в таком количестве, заставило нас задуматься, куда девать собственные командировочные (раньше все мысли были сосредоточены, как на них прокормиться). Собственно, ломать голову было не над чем:  вагон-ресторан - вот ответ. Закуску брать мы не стали, а вот «накатили» от души. Таким образом, я просто хотел отогнать мысли о возможной собственной смерти и одновременно я понимал, что в поезде ликвидировать меня не станут – уж очень людно. Зачем ликвидатору подвергать себя опасности в людном месте – поезде, когда в его распоряжении будет какая-нибудь тихая подворотня грязного кавказского города? - размышлял я. Поэтому посредством солидной дозы алкоголя я дал возможность отдохнуть своей психике, а то в последнее время она у меня ни к черту. Захмелев, я нашел собственную полку, рухнул на нее и заснул мгновенно.

Во сне мне приснилась Алия. Снилось, что мы собирали хмель где-то в подмосковном Нахабино. Руководитель этого воспитательного мероприятия приехал на место, где мы,  городские школьники  постигали основы сельского труда, почему-то на допотопном мопеде. Мы были злы на этого человека за то, что именно он лишил нас прекрасного выходного дня, и в отместку юный химик Кирюша поклялся накидать ему в бензобак сахар-рафинад. По замыслу «диверсанта» сахар, попав в бензин, не позволит завестись двигателю и наш воспитатель так и останется ночевать среди плантаций хмеля. Весь класс с нескрываемым любопытством наблюдает за тем, как и сколько удастся Кирюше набросать кусков сахара в бензобак мопеда. За действиями юного химика не наблюдают только два человека: Алия и я. Алия - потому что сосредоточенно срывает шишечки хмеля и так же сосредоточенно укладывает их в корзину, а я - потому что вдруг залюбовался ее движениями. «Боже, какая же она красивая!» - вдруг озаряет меня. Я подхожу к ней и целую её в губы. Она, вместо того, чтобы меня оттолкнуть, как это было в последний раз у нее дома, она отвечает мне длинным томительным поцелуем, сладким-сладким. Я проснулся. Не открывая глаз, лежал и думал, что значит этот сон. По опыту общения со сновидениями я помнил: поцелуй во сне – к расставанию. Мы больше не встретимся с Алией. Но почему?  То ли что-то случится со мной, то ли что-то произойдет с этой на редкость привлекательной женщиной?

В это время престарелая бабуля-инструктор, которую нам приставили от управления культуры, полушепотом рассказывала моим актрисам, что такое тантрический секс. «Девочки, я могу по три часа испытывать оргазм!» - самозабвенно хвасталась бабуля. «Девочки» смотрели на нее, выпучив глаза, и не знали, как реагировать на ее слова, рассмеяться или позавидовать.  Увидев, что я зашевелился, рассказчица смутилась и перевела разговор на другую тему.

Я почему-то констатировал, что моя психика реанимировалась не полностью, и поэтому весь следующий день мы опять провели в вагоне-ресторане. На станцию конечного назначения прибыли в шесть утра уже следующего дня. И вот здесь на привокзальной площади нас поджидал сюрприз. В ларьке, торговавшем свежими газетами, я вдруг увидел два сорта водки и один сорт коньяка.  От удивления не удержался и спросил: «А что, коньяк тоже можно купить?» Ответ последовал незамедлительно: «Конечно, дорогой! На кавказской земле будь как дома». Я прикинул, что это будет последняя возможность дать отдохнуть моим нервам, а потом уже надо быть начеку,  и мне ничего не оставалось делать, как полезть в карман за остатками денег. Выпить в шесть утра на привокзальной площади коньяку, да еще купленного в газетном ларьке, не отказался никто. С вокзала мы отправились прямо в здание местного театра. Какой-то сотрудник «Храма Мельпомены» кавказской наружности открыл нам дверь, видимо, унюхал идущий от нас запах свежепоглощенного спиртного. Он отчаянно замахал руками около своего лица и громко произнес: «Фу! Русские приехали».

Саму премьеру я вспоминаю с ужасом. Во-первых, в городе вообще не  было афиш, оповещавших о грядущем театральном действе, поэтому в зале не было той милой театральной интеллигенции, которая и составляет, наверное, лучшую часть любого населенного пункта, будь то многомиллионный город-гигант или городок попроще. В зал нагнали людей, которые, как мне показалось, и сами не понимали, зачем они здесь.

«Сюрпризы» начались с самого начала. Погас свет. В темноте в луче единственного «пистолета» я должен был читать письмо Пушкина. «Участь моя решена: я женюсь…». Я стал раскуривать трубку, как это наверняка делал великий поэт, прежде чем приступить к написанию письма, стихотворения или пьесы. В этот момент я услышал, как на сцену кто-то поднимается из партера. Ко мне подошли два джигита с сигаретами в зубах и бесцеремонно попросили: «Дай прикурить, дорогой, а то мы зажигалку потеряли». Я машинально протянул им горящую спичку, они закурили и уселись в первом ряду партера прямо напротив меня. Их примеру тут же последовало еще несколько человек. Нет, они не поднимались на сцену, чтобы попросить у меня «огоньку», они просто закуривали там, где сидели. По достигшему меня характерному запаху я понял, что курят не только табак, курят «траву». Я прервал чтение письма, стараясь тем самым дать понять этим людям, что то, что они сейчас делают, недопустимо. Меня, видимо, поняли, потому что из зала донеслось: «Ты же здесь куришь, А нам почему нельзя? Продолжай». Мне ничего не оставалось делать, как продолжать чтение пушкинских строк, адресованных другу. Ну, в самом деле, не срывать же спектакль из-за нескольких раздолбаев, которые, наверное, никогда не были в театре?!

Когда на сцене появилась малолетняя щупленькая Дона Анна, из зала донеслось: «Что за «ставриду» привезли? Там подержаться не за что - одни кости». - «Да она соплячка совсем», - оценивали мою театральную находку другие - за нее столько же лет зону топтать будешь, сколько ей лет от роду». А вот когда на сцене появилась Лаура, у которой было все в порядке и с возрастом, и с телом, наступил вообще караул,  джигиты полезли на сцену. Мне стало не до спектакля,  надо было как-то защитить актрису. Но в это время откуда-то из-за кулис метнулась тень и скользнула по авансцене. «Тень» молниеносно сбросила всех желающих присоединиться к спектаклю и уселась на крайнее кресло первого ряда партера и обратила свое лицо в зал. Этот грозный силуэт смог удержать на местах джигитов, и именно благодаря ему спектакль удалось доиграть.

После спектакля ко мне подошел невысокий мускулистый кавказец, и я сразу понял, что именно ему я обязан тем, что премьера завершилась без эксцессов. «Анзор», - представился он.

Конечно, я пригласил нашего спасителя провести вместе вечер. Труппа мне порядком поднадоела за время общения в вагоне-ресторане, и я намекнул Анзору, что непрочь скоротать вечер только в его компании, тем более что он показался мне весьма культурным человеком. Анзор сказал, что в гостинице, где нас разместили, есть прекрасный бар и предложил там и встретиться.

Бар оказался закрыт. Мой новый знакомый ничуть не расстроился. Я тоже: мне надоело пить. Анзор вдруг сказал: «Знаешь, я ведь пять лет учился в Москве. Давай с тобой вместо того, чтобы по кавказской традиции пить вино, будем по московской традиции чаи гонять! У тебя в номере есть заварка и кипятильник?» Я утвердительно кивнул головой. Признаюсь, что я был очень рад такому повороту событий. Из соображений безопасности мне не очень-то хотелось вертеться в людных местах.

Анзор меня просто очаровал: он был умен, образован, был прекрасно осведомлен о том, что происходит в московских театрах. Объяснил тем, что  он –  выходец из известной на Кавказе театральной семьи. В Москве учился на режиссера, да только в театре работать не стал,  мало платят. Баранов резать,   и то выгоднее. Но по привычке он всегда в курсе того, что происходит в храмах Мельпомены. Такого чудесного собеседника я ждал едва ли не всю свою жизнь. Прощаясь, он выразил пожелание внимательно осмотреть наш реквизит: сказал, что в городе у него есть друзья  умельцы на все руки,  которые смогут что-то подновить, что-то подреставрировать, и все это быстро, а главное, никаких денег - достаточно того, что ему, Анзору, понравился мой спектакль. Ну, разве я мог отказать ему в этой просьбе?

Из всего реквизита его заинтересовала  брошь, которую Лаура снимала с тела убитого Дона Карлоса. Анзор сказал, что стекляшки, имитировавшие бриллианты, сильно потускнели, и его друзья уже к вечеру поставят на их место новые. Я, конечно же, немедленно написал записку заведующему реквизитом с просьбой, чтобы тот отдал Анзору брошь.

В этот момент я, конечно же, понял всё. Вот она, главная цель пребывания нашей труппы на Кавказе. Ещё отец говорил, что нелегально ввозить африканские бриллианты в Россию надежнее всего через Кавказ. Дальше они транспортируются в Москву или в Питер, а оттуда  за рубеж. Пока все соответствовало его словам. Наверняка сегодня вечером в брошь будут вставлены настоящие драгоценности. Что я теперь должен делать? Пока всё складывается не так уж плохо. В дороге или по прибытии в Москву я смогу изъять брошь и передать её Шурке Смирнову для депутатского расследования.

Я так разволновался, что не мог усидеть в номере, и, пренебрегая собственной безопасностью, отправился бродить по ночному городу. Город мне на удивление понравился: старинные кирпичные здания в два-три этажа с этакой кавказской бравадой выстроились передо мной в свете неоновых ламп. Старинная мечеть, парк, пруд, плавающие в воде лебеди – всё это не вязалось с бытовавшим у меня представлением о пыльных, неряшливых кавказских городах. Я сел на лавочку напротив пруда и стал любоваться на плавающих в воде величественных птиц. И вдруг эта внезапно поразившая меня своим изяществом картина навела меня на грустную мысль о том, что всех тех людей, которые по-настоящему меня любили, их уже нет в живых. Это, конечно же, мать, отец и ещё один человек – старый карусельщик.

Давно-давно в детстве, когда мне было четыре или пять лет, отец водил меня в городской парк кататься на карусели. Отец то и дело был занят на службе даже в выходные дни, возвращался к вечеру, и мы всегда боялись, что не успеваем купить билет на карусель, потому что именно карусель в этом возрасте я любил больше всего. И часто, в самом деле, мы с отцом прибегали к уже закрытой кассе. Но я не помню ни одного случая, чтобы я хотя бы раз не покатался на своей любимой карусели. Раздосадованный отец ударял себя ладонями по коленям, и в этот момент словно из-под земли перед нами вырастал старый карусельщик. Он был действительно старый.    

Сейчас я уверен в том, что его уже нет в живых уже потому, что тогда мой отец казался рядом с ним совсем молодым человеком. А ведь уже прошло, как минимум, двадцать лет. Безупречная выправка выдавала в карусельщике отставного военного, к тому же у него отсутствовала кисть правой руки. Он был высокого роста, сухой, с твердым холодным взглядом. Но его обычно колючие глаза,  глядя на меня, всегда улыбались. Он успокаивал отца, который искренне переживал, что у нас нет билетов, брал меня на руки, усаживал на какую-нибудь лошадь, сделанную из папье-маше, возвращался в свою будку, что-то там нажимал, и карусель начинала вращаться. Пока я получал удовольствие от аттракциона, карусельщик с отцом молча курили и оба не сводили с меня глаз. Сеанс длился где-то минут пять, затем карусель выключалась. Я мог раскапризничаться и попросить кататься ещё. Голос отца становился строгим, а голос карусельщика, наоборот, ласковым. Он был рад, что в его силах дать мне то, о чем я прошу, и старый солдат без промедления снова шел в будку и включал карусель. Отец каждый раз, когда карусель работала для одного меня, пытался заплатить карусельщику по существовавшему тарифу или сверх него. Но этот человек денег у отца никогда не брал, лишь изредка мог взять пару сигарет и только. И я, и отец, мы оба чувствовали, что карусельщик попросту меня любил.

Я внутренне напрягся: почему это я  вдруг вспомнил карусельщика, вспомнил отца, вспомнил мать, а главное, выделил для себя, что никого из тех, кто по-настоящему любил меня, сейчас уже нет в живых? Почему мне вдруг стало так тепло на душе от этих воспоминаний? Уж не от того ли, что мне предстоит в самое ближайшее время присоединиться к ним где-то в иных мирах, куда меня отправят стараниями не то Анзора, не то моего начальника капитана Баталина. Препроводить меня туда именно сейчас для них прямой резон. Дело свое я сделал: поставил авангардный спектакль, бутафорскую брошь передал Анзору, в настоящий момент в нее вставляют настоящие бриллианты. Свою осведомленность о готовящейся провокации я тоже обнаружил,  так что самое время меня убрать. Да и место для этой цели подходящее: Кавказ. Я вдруг вспомнил, что за последний год не один и не два раза слышал о том, что именно из командировок с Кавказа не возвращались сотрудники из других отделов нашего ведомства. Не возвращались отнюдь не из горячих точек, а из таких тихих городков, как этот, где я сейчас сижу и любуюсь на безмятежно плавающих в пруду величественных лебедей. А главное, их тел никогда не находили. Неужели теперь настал и мой черед?

Я вдруг подумал: «А может, я все-таки зря расстался с Янгой в свете, так сказать, грядущих событий - ходила бы ко мне на могилу молоденькая вдова… Да нет, - спохватился я, - могилы-то ведь не будет  значит,  не нужна и вдова. Выходит: не зря расстался.»

Я подвел итог своим ночным размышлениям на скамейке на берегу пруда с видом на плавающих лебедей. Если мне дают сесть в поезд и отчалить в Москву, я привожу в действие свой план: изымаю брошь и передаю её своему школьному другу - помощнику депутата,  пусть продолжает расследование. Если меня под каким-то предлогом задержат здесь…   Об этом я не хотел думать раньше времени. Пусть сначала задержат.

 Мы уезжали вечером следующего дня. Анзор принес брошь прямо к поезду и спросил: «Ну, как?». Я ответил, что новые стекляшки показались мне  посимпатичнее прежних, а для себя отметил  почему.  Пока что ни в поведении Анзора, ни в действиях других провожавших театр кавказцев ничто не предвещало для меня беды. Я уже было почувствовал себя в уютном вагоне, поблагодарил Анзора и сопровождавших его мужчин за гостеприимство, мысленно прикинул, куда я спрячу брошь, которая находилась у меня в руках, и повернулся, чтобы идти в вагон, как вдруг рука легла на мое плечо. Я обернулся. Меня крепко держал Анзор.

«Ваш спектакль так понравился нашему руководству, - сказал он мне, не снимая с плеча своей цепкой руки, -  что оно выделило две туристические путевки по маршруту «Партизанские тропы Кавказа». Представляешь, как это здорово: пять дней в горах, пять дней на море. Сначала погуляете по горам, подышите целебным воздухом, ну, и заодно получите небольшой урок патриотического воспитания, а потом маленький такой корпоративный Дом отдыха на побережье. Кроме вас двоих ещё несколько человек,  очень интеллигентные люди. Уютный пляж, бар, в баре всё, что надо. Работает принцип: все включено. Это вам в качестве награды за прекрасное зрелище». У меня похолодело в душе: я понял, что до Москвы не доеду  ни сейчас, ни, возможно, уже никогда. «Ну, что, согласен?» Анзор улыбался и ждал ответа. Я скрыл волнение и тоже смущенно улыбнулся. «А как же Эдинбург?» - осторожно поинтересовался я. «Эдинбург ещё через две недели, - ответил Анзор. - Вернешься отдохнувшим, посвежевшим,  и сразу за дело».

Мне ничего не оставалось, как ответить: «Что касается меня, то согласен. А кто второй?» Я думал, что в качестве спутника, точнее спутницы, мне предложат исполнительницу роли Лауры или, на худой конец, предложат самому определиться с кандидатурой. В конце концов, должны же они проявить благородство к агнцу заклания и к тому же главному режиссеру. Анзор, продолжая улыбаться, неторопливо заговорил: «Ну, исполнительницу Доны Анны мы с тобой направить не можем:  ей еще нет восемнадцати лет…». Анзор вплотную приблизил свое лицо к моему уху и гаденько прошептал: «Тебе за неё столько же лет потом зону топтать, сколько ей от роду». – «Да мне такое и в голову не придет», – запротестовал я. «Знаю, знаю, - Анзор отодвинул свое лицо. - По логике вещей надо было с тобой послать ту, которая играла Лауру. Но, понимаешь, - Анзор перешел на шёпот, - здесь есть птицы поважнее тебя. Одним словом, «Лаура» уже занята - она едет в Москву в вагоне СВ с одним очень влиятельным человеком. А поскольку лиц женского пола в твоей труппе больше нет (старуха-инструктор не в счет), то твоим спутником будет мужчина. А уж здесь придется положиться на вкусы нашего зрителя. - Анзор опять мерзко захихикал. - Тебе же всё равно, правда? У тебя же с сексуальной ориентацией всё нормально. А у некоторых нет. Короче, зритель в восторге от исполнителя роли монаха. Да- да, от того толстяка, который в первой картине совершенно гениально произносит фразу…». Дальше, к моему удивлению, Анзор процитировал на память: «Мы красотою женской, отшельники, пленяться не должны. Но я скажу: не может и священник в её красе небесной не сознаться». Гениально произнес! Просто гениально! Одним словом: зритель в восторге».

Я понял, что речь идет о толстяке Володьке Ожогине, не очень способном актёре, но человеке, безумно влюбленном в театр, поэтому готовом выходить на сцену лишь для того, чтобы произнести всего одну - две фразы. Так было и в этом спектакле: толстяк Володька появлялся один раз, произносил две-три реплики и уходил со сцены. Ничего гениального в том, как он играл крохотную роль монаха, конечно, не было. Почему именно он? Я, к своему ужасу, мысленно представил, как Володька будет рад, что и его, наконец, отметила театральная общественность, и порадуется такому решению этих неизвестных ему людей. Мне опять ничего не оставалось, как сказать: «Я очень рад, что вы отметили именно этого актера». – «Значит, ты не возражаешь, если твоим спутником в походе по партизанским тропам Кавказа станет именно он?» - спросил Анзор и, не дожидаясь ответа, забрал из моей руки брошь с находящимися в ней теперь уже настоящими бриллиантами и переложил в свои.

Затем Анзор с каким-то пренебрежением хлопнул меня по плечу.  «Хочешь, я тебе на прощанье один очень умный совет дам? - Чтобы не оставаться на отдыхе без женского пола, надо другие спектакли ставить. Например, «А зори здесь тихие» - там всего один мужик на целых пять баб.  И заметь: среди них нет ни одной несовершеннолетней».

В другой раз я не простил бы ему эту пошлость, но сейчас мне было не до изящных чувств, я думал о перспективе отправиться в поход по горам… на свою погибель. Внутри у меня, конечно, возник позыв ворваться в поезд, но что-то меня остановило, наверное, осознание, что в таком случае в поезде мне от них ни за что не уйти, а так есть хоть какой-то, но шанс, и я остался стоять на перроне.

Мне и толстяку Володе выдали по огромному рюкзаку, где был провиант и всё необходимое для ночлега, и приставили инструктора Пашу. Я отметил про себя, что, во-первых, ликвидация обставлена уж очень громоздко: какие-то рюкзаки, провиант, спальники вместо того, чтобы попросту завезти на машине в лес и там пустить пулю в затылок. За этой громоздкостью стоял какой-то смысл. Но какой? Во-вторых, приставленный к нам инструктор Паша ну никак не тянул на человека, который должен был поставить крест на моей или на чьей-то другой жизни. Он был рубаха-парень. Про таких, как Паша, принято говорить: «оптимист от безысходности». Было видно, что Паша гол как сокол: выгоревшие рваные джинсы, старые кроссовки, скрученные медной проволокой, - перспектив никаких, и при этом он всегда весел, всегда на подъеме. Нас довезли на микроавтобусе до подножья какой-то горы и высадили на обочине.

Первым долгом Паша показал нам - экскурсантам - какую-то заросшую травой траншею и какой-то холмик, который увенчивал памятник, сваренный из дюралевых листов, покрашенных в зеленый цвет, с красной звездой наверху. Павел что-то сбивчиво говорил про партизан, про священную память павших. Мой взгляд отметил, что траншея, если она была вырыта во время войны, к сегодняшнему дню должна была бы зарасти не одной лишь травой, но еще и кустарником и мелколесьем, а памятник местное безработное население давно должно было утащить и сдать в пункт скупки цветных металлов. Я не стал развивать дальше эту мысль, поскольку инструктор быстро откланялся, показав, по какой тропе нам следует неспешно идти, и сказал, что пойдет быстрее для того, чтобы ждать нас на привале. Можно было взять и бросить рюкзак, убежать немедленно. Но куда? На местности я не ориентировался, а главное, на чём? Убегать пешком было глупо: далеко бы я не ушел, вернее, мы бы не ушли, потому что бросить своего актера у меня и в мыслях не было. Денег на попутку не было тоже: последние я оставил в день приезда на привокзальной площади, покупая коньяк. Но даже если предположить, что мне удастся каким-то образом бесплатно добраться до местного отделения спецслужб, то о моем появлении в нем первым долгом оповестят не кого-нибудь, а капитана Баталина  моего начальника. А это неминуемая смерть. Значит, мне нужно выигрывать время до той поры, пока моей судьбой не заинтересуются другие отделения нашего ведомства, разбуженные депутатским расследованием, которое, наверное, уже вовсю ведет Шурка Смирнов. Я решил выигрывать время и зашагал по тропе.     

Тропа вела куда-то вверх в гору, инструктор прошагал по ней несколько сот метров и пропал. Я и мой спутник, сдерживаемые тяжестью своих рюкзаков, не смогли угнаться за Павлом, который шёл налегке. «А, будь что будет, - подумал я, когда потерял инструктора из вида, - встретимся на привале,  хорошо, не встретимся –  будем коротать время самостоятельно: продукты есть, палатка и спальники тоже. Время сейчас работает на меня».

Несмотря на тяжесть рюкзака, толстяк Володька порхал, как мотылёк. Он то восторженно вдыхал сосновый воздух, засовывая себе ветку сосны едва ли не в самые ноздри, то вдруг падал на колени, чтобы полюбоваться каким-то горным цветком и опять же обязательно его понюхать. Он уже нарвал букет и, когда под ногами долго не встречалось цветов, нюхал его.  Не прошло и часа, как толстяк начал отчаянно чихать, а из его глаз заструились слёзы. «Тьфу, чёрт! - опомнился Володька, - я же совсем забыл, что у меня от цветочных запахов сенная лихорадка. Ну, аллергия у меня, короче, на цветочную пыльцу». Несмотря на открывшееся обстоятельство, букет он не выбросил, а теперь нёс его на вытянутой руке впереди себя. Глаза его слезились, он то и дело чихал, но при этом улыбался во весь рот, и было видно, что он непомерно счастлив.

На месте, где нас должен был ждать инструктор, никого не было. Я даже обрадовался. «Ну, всё, хватит маяться дурью – лазить с рюкзаком по горам. Найдем какое-нибудь красивое местечко и проведем там время в свое удовольствие». Я, конечно же, искал повода уклониться от навязанного нам маршрута. «Из первого же населенного пункта едем к морю попуткой или автобусом, - подхватил мою мысль толстяк Володька. - Мне аллергия мешает наслаждаться природой, а на море она пройдет. У меня даже кое-какие деньги есть. Так что доедем». Я одобрительно закивал головой: «Согласен, погуляли, и хватит». – «А как мы найдём населенный пункт?» - полюбопытствовал толстяк. «Очень просто, - ответил я. - Можем назад вернуться, а можем вперед идти. Тропа куда-нибудь да приведёт». «Лучше пойдем назад» - заосторожничал толстяк. «Назад так назад, - охотно согласился я. - Посидим здесь минут пятнадцать, отдохнем и повернем». – «О’кей, - согласился Володька. - Я в кустики пойду, отолью. Короче, отдохнем  и назад».

Я скинул рюкзак, лег на траву и стал смотреть в режущее своей синевой южное небо. Я вспомнил, что впервые в жизни видел такое синее-пресинее небо, когда мне было где-то девять лет. Я вместе с отцом впервые приехал на Кавказ под Геленджик. Тогда я тоже лежал в траве и с любопытством всматривался в эту синь. А потом у меня раздуло руку,  сначала появилось покраснение, а потом волдырь размером со столовую ложку. Отец перепугался, немедленно потащил к врачу - думал, что это укус змеи. Врач успокоил: это трава, - есть в кавказских лесах трава, которая ядовита, не дай Бог об нее порезаться. На месте волдыря у меня и в самом деле был маленький порез. Больше отец меня в лес не пускал, и я изнывал от жары на пляже, взирая на покрывающую окрестные горы зелень, таившую в себе прохладу. Разглядывать южное небо, лёжа на раскаленном топчане, удовольствия не было, и я как-то про него забыл. А вот здесь и сейчас вдруг вспомнил. И еще я вспомнил, что с того самого пореза травой у меня с Кавказом всегда сопряжено чувство опасности.

«Он здесь! - вдруг вывел меня из задумчивого состояния голос Володьки. - Он здесь, наш инструктор, он спит». В кустах и в самом деле безмятежно спал Павел и улыбался во сне. «Эх, не удалось на автобусе на море!» – с досадой произнес актер. - Снова пилить с рюкзаком по горам». Я потряс инструктора за плечо, тот не отреагировал. «Спит, как убитый», - сказал Владимир.

«Видно, он давно здесь, - оценивающе произнес я, - если успел так разоспаться! Как это он умудрился нас так обогнать? Мы вроде бы быстро шли.»

Я еще раз с силой тряхнул за плечо инструктора, тот с огромным трудом стал приоткрывать глаза, но они не открывались.

«А, это вы, ребята, - пробормотал Павел. - Я еще тут покимарю, а вы идите дальше вверх по тропе, пока не уткнетесь в блиндаж. Там будет еще один окоп и могила павшего героя. Возле блиндажа меня и ждите».

Голова инструктора безвольно упала на бок, и он захрапел и опять заулыбался во сне.

Чертыхаясь, мы уже без прежнего энтузиазма зашагали по тропе в гору. Мы теперь нарочно шли медленно, шли, и каждый ждал того момента, когда инструктор, наконец, нас догонит. Но прошло полчаса, час, два, а нас никто так и не нагнал.

«Что будем делать? –  наконец спросил Владимир. - Если он там так и спит. Ведь не нагнал же нас.»

- Надо все равно идти до блиндажа. Там в нем хотя бы удобно будет заночевать, - рассудил я и даже попытался пошутить.- Будем чувствовать то, что когда-то чувствовали партизаны.

- Приятная перспектива. -  буркнул толстяк.

Тропинка сделала крутой поворот, и перед нашим взором предстала поляна с выгоревшей от зноя травой, на ней блиндаж. Тут же за блиндажом окоп, в точности такой же, как и предыдущий, а немного в отдалении  дюралевый памятник со звездой. И вновь все эти напоминания о былой войне почему-то показались мне неестественными. Но почему, я никак не мог понять.

- В этом блиндаже мы будем спать? – недовольно спросил толстяк.

- Всё лучше, чем под открытым небом, пусть даже в палатке, - бросил я.  Пойди взгляни, что там внутри укрепления, а я ногу натёр –  посижу.

Толстяк осторожно заглянул в блиндаж и растерянно воскликнул:

- Он там.

- Кто он? –  недоуменно спросил я.

- Наш инструктор.

Я аж подпрыгнул. С кроссовкой на одной ноге добежал до блиндажа, заглянул внутрь,  там и впрямь на соломе спал Павел и, как всегда,  улыбался во сне.

- Что будем делать? – спросил Владимир.  Может, его не будить, а то опять вверх в горы погонит? Тут, видно, какая-то короткая дорога есть, если он оказался впереди, а нас не обгонял.

Я не успел ответить. Павел, разбуженный звуками голосов, приоткрыл глаза:

- А ребята… пришли уже. Ну, если пришли, пятнадцать минут на привал,  и вперед вверх, в горы.

- Слушай, ну что ты нас всё гонишь вверх да вверх, тут же другая дорога есть, короткая, по которой ты ходишь сам. Пойдем и мы по ней, - возмутился порядком уставший от лазанья по горам толстяк. Дремавший инструктор вдруг, вместо того, чтобы ответить, запел,    и не что-нибудь, а песню Высоцкого, причем характерно похрипывая:

- Отставить разговоры. Вперед и вверх, а там, ведь это наши горы, они помогут нам.

А затем затянул, ну в точности, как великий бард:

- … Они-и-и-и помогут нам.

После этого его голова опять упала безвольно набок, глаза закрылись, губы расплылись в улыбке и этими улыбающимися губами он пробормотал:

- Идите вверх по тропе, пока опять не наткнетесь на блиндаж, окопы и посмертный памятник герою. Ну, словом, на традиционный патриотический набор.

Я и Владимир отдышались и, проклиная всё на свете, пошли вперед по тропе, уходящей вверх. Навстречу нам вдруг вышла бабушка с козой. Мы поздоровались, и бабуся, оглядывая наши огромные рюкзаки, сокрушенно покачала головой.

- Ой-ой-ой! И кто же это заставляет вас, хлопчики, такую тяжесть таскать?

- Да, вот, бабуля, есть тут один такой, - ответил я, - спит в блиндаже.

- И что они тут этих землянок-то понастроили, да еще окопов каких-то нарыли, - посетовала бабуля.

- Так это же все было построено и нарыто в войну партизанами, - с умным видом заявил Владимир. Бабуля отчаянно замахала руками.

- Ой, брехня! Да не было тут никаких партизан. И немцев здесь тоже не было. В войну я девчонкой была, соплячкой совсем, а хорошо помню: никаких немцев. Они воевали там,  бабуля указала рукой куда-то поверх гор.  И все землянки, окопы, это только сейчас появилось, ну, несколько лет назад, с этой, с перестройкой. Зачем надо? Не пойму. Наверное, для того, чтобы туристов водить, да деньги с них брать. Вот вы, хлопчики, много за свой поход заплатили?

Вместо того чтобы ответить, тучный актер вдруг отпустил такую матерную брань, что старушка аж присела на корточки и почему-то закрыла уши козе, словно это была не коза, а ребенок, которому еще не подобает слышать таких неприличных слов.

И тут до меня дошло, что именно показалось мне неестественным в этих могилах героев, увенчанных дюралевыми памятниками. На захоронениях были холмики. А ведь на кладбищах могильный холм существует от силы год, а затем он проседает. Я отцу устанавливал на кладбище цоколь ровно через год, когда могила просела. Со времен войны прошел не год, а много десятилетий, а холм на могиле павших партизан тем не менее был. Меня обожгла мысль: «Что там, в могилах за партизаны? И когда и за что их туда упрятали? И не покоятся ли среди них мои сослуживцы, бесследно сгинувшие на Кавказе в течение последних лет?» Но о своем подозрении я предпочел умолчать: уж больно слабонервным показался мне этот толстяк Володька. А вот за инструктором теперь надо бы пристально последить.

Я двигался по тропе и размышлял: «Это очень хороший способ заметать следы - могилы партизан. Тело исчезнувшего человека будут искать где угодно, но только не там, в священном месте - могиле героя. А главное, что труп к этому месту не надо волочь, то есть оставлять следы, он идёт туда сам, как сейчас иду туда я. Всесторонне продуманная технология! Итак, по замыслу этих людей, я должен  буду покоиться под одним из дюралевых памятников, увенчанных красной звездой. Но места под теми памятниками, где есть холм, уже кем-то заняты, значит, вблизи них я вне опасности, Ликвидировать будут там, где памятник есть, а рядом с ним зияет разрытая могила. Когда мы придем на такое место: сегодня, завтра или на третий день?

Толстяк Володька в это время потел под тяжестью рюкзака и возмущался вслух:

- Надо же, сами землянок понаделали, чтобы туристов водить,  деньги с них драть. Вот мифотворцы! Зла на них не хватает! Это хорошо, что мы еще бесплатно по партизанским тропам идем. А то представляешь, если бы за деньги! Кошмар! Слушай, Антон, а я где-то читал, что и Зои Космодемьянской не было. Это тоже миф.

- А я где-то читал, что и Пушкина не было, - вдруг выпалил я. Мне почему-то вдруг стало до боли обидно, что вскоре не станет меня, что я в отчаянии решил: раз не будет меня, то не будет и Пушкина. Ведь я последние несколько месяцев жил с ним вместе.

- Как это не было Пушкина? – взвился Володька. Он не понял, что это всего лишь мой горький вымысел. - А кто тогда был? Кто тогда «Евгения Онегина» написал?

- А вот из-за «Евгения Онегина» как раз и разгорелся весь сыр-бор, - продолжал фантазировать я. - Представляешь, оказывается, разные главы великого романа в стихах написаны разными почерками. А это о чем говорит? Это говорит о том, что разные части произведения писали разные люди. Они предварительно договорились о размере строфы, о действующих персонажах, а писали порознь.

- Какие еще разные люди?

Актер от неожиданности остановился, даже сбросил на землю рюкзак.

- Баратынский, Вяземский, дядя Пушкина  Василий Львович,  он ведь тоже был поэт. Этот Василий Львович всё и затеял…

- Что затеял? – толстяк растерянно сел на рюкзак.

- Групповой псевдоним «Александр Пушкин», под которым писали лучшие поэты своего времени, ну, всё равно как «Козьма Прутков» полвека спустя, - не унимался я. - А чтобы прикольнее вышло, придумали, что у поэта экзотическая внешность - араб маленького росточка, и при этом соблазнитель бесчисленного количества женщин.

- А это зачем? – толстяк смотрел расширившимися от удивления глазами.

- А чтобы стихи, созданные под псевдонимом «Пушкин»,   женщины читали охотнее. - Я нес как по писанному. - Стихи в основном кто покупает?   Женщины. Вот и придумали  этакого поэта-араба, да еще карлика, да еще с имиджем неуемного бабника для того, чтобы увеличить объем продаж.

- Стоп!  Толстяк вскочил.  А как же Наталья Гончарова? Её что, тоже не было?

Мне уже было трудно себя остановить:

- А вот она, наоборот, абсолютно реальное лицо. Красивая женщина, замужем за генералом Ланским, куча детей. Но только я читал её письма, в которых она сетует на то, что светская молва почему-то сделала её женой какого-то карлика, который пишет стихи, да еще в придачу араб, да ещё соблазняет всех подряд!

Владимир серьёзно задумался.

- Эврика!  воскликнул он. - Могила Пушкина известна. Она в Святогорском монастыре под Псковом. Надо провести эксгумацию. Она-то и даст ответ.

От его слов меня осенило. Я мысленно произнес:

- Правильно! Эксгумацию! Надо улучить момент и покопаться в этом холмике на могиле очередного партизана. Эксгумация даст точный ответ, в самом ли деле под холмиками трупы неугодных людей, в том числе и моих сослуживцев, или я всё это выдумал в состоянии отчаяния, как только что про Пушкина.

Мы с Володькой пошли дальше, и когда у очередного блиндажа увидели инструктора Пашу, который уже не спал, как обычно, а прогуливался вокруг землянки, то не удивились.

- Паш, а Паш, - обратился к нему я. - А что ты нас короткой дорогой не поведешь?

- Какой еще короткой дорогой? – прикинулся непонимающим Павел.

- Той, которой сам ходишь, - уточнил я. - Думаешь, нам охота по горам карабкаться?

Павел окинул нас почему-то абсолютно серьёзным взглядом, и неизменная оптимистическая улыбка на мгновение исчезла с его губ:

- А вам незачем туда спешить.

Слово «туда» меня резануло, я уловил, что инструктор имел в виду вовсе не море как конечную точку  маршрута, а что-то другое. Мой взгляд упал на типовой дюралевый памятник со звездой. Под памятником был могильный холм. «Значит, еще не здесь», - промелькнуло в голове.

- Будем ночевать, - скомандовал Павел,  - разбиваем лагерь.

- А что, до базы не дойдём? – возмутился Володька.

- А зачем нам база? – весело спросил инструктор, к которому уже вернулся оптимизм. - Спать будем в лесу, на свежем воздухе. Чем не нравится?

Толстяк испугался не на шутку:

- Но здесь же, наверное, звери ходят, шакалы разные, а то и медведи.

- Не боись! – ответил инструктор. - Я вокруг лагеря свои носки развешу. От них знаешь, какой дух идёт!  Ни один зверь ближе, чем на версту, не приблизится.

В подтверждение серьезности своего намерения обеспечить нашу безопасность  Павел и впрямь немедленно вбил два колышка, разулся и повесил на них свои носки. Я вдохнул воздух поблизости и подумал, что, действительно, ни один обитатель леса к нашему лагерю в эту ночь ни за что не приблизится.

Пока обустраивали лагерь, я размышлял так: «Толстяк Володька за день нагулялся, значит, должен рухнуть   без задних ног, а вот Пашка-инструктор, наоборот, за день  выспался, а значит, уснёт только под утро. Следовательно, где-то часа в четыре утра я смогу без риска быть замеченным встать и попытаться разобраться в том, что лежит в «партизанской» могиле. Поэтому я недолго сидел у костра - решил выспаться ночью, чтобы без осечки встать спозаранок. К моей радости, инструктор тоже залез в палатку и вскоре я услышал его храп. Володька же сказал, что он еще немного посидит,  любит смотреть на огонь. «Долго не высидит», - мысленно оценил я его возможность противостоять объятиям Морфея. При этой мысли меня тут же самого свалил сон.

Через какое-то время я проснулся и подумал, что пора. Рядом характерно храпел инструктор. Наверное, где-то в другом углу палатки без задних ног спал исполнитель роли Отшельника. Можно выползать. Но что это? Около костра слышны голоса. Нет, не один чей-то голос, а именно голоса. У меня похолодело внутри: «Вот они, ликвидаторы». Они нас догнали. И вдруг внутри меня кто-то отчаянно возопил: «Но ведь это должно быть еще не здесь! Ну почему? Почему я ошибся в  своих расчетах?» Люди около костра о чём-то спорили. Я подумал: «Вдруг они что-то не поделили? Можно воспользоваться их замешательством и попробовать сбежать.» Я прислушался. То, что я услышал, меня поразило.

- Ольбрыхский играл эту сцену так, что волосы вставали дыбом, - увлеченно рассказывал один голос, который, как мне показалось, принадлежал моему тучному актеру.  Шпага у него была намазана флюоресцирующей краской. И когда Гамлет в его исполнении стремился  убить короля, то на сцене гас свет и за королем гналась одна лишь шпага. Это было гениально: сам Гамлет обречён,  ведь он уже получил смертельное ранение отравленной шпагой, а возмездие всё равно находит мерзавца.

- Но пьеса-то не об этом, - яростно стал спорить другой голос, который, как мне показалось, я тоже знал. - Пьеса не о неотвратимости возмездия, пьеса об интеллигентном  человеке, вынужденном окунуться в низкую грязную жизнь.

- Ну и что? – возразил ему первый голос.

- Как ну и что? –  раздражённо ответил второй.  Светящаяся-то шпага  причем в таком случае? В финале надо показывать человека, а не шпагу.

Наступила пауза. «Кто этот второй, который спорит с толстяком Володькой? – мысленно прикинул я. - Если голос мне знаком, значит, кто-то из нашей труппы. Но как он оказался здесь, в такой глуши, да еще в столь поздний час? И сколько их там у костра кроме Володьки,  один или несколько? Горцы что, хотят закопать здесь не одного меня, а весь театральный коллектив? А кто тогда повезет в Эдинбург бриллианты?» Я стал пробираться к выходу из палатки, чтобы, приоткрыв полог, увидеть, что происходит у костра. В темноте я задел инструктора. Тот сразу перестал храпеть. Я затаился. У костра вновь заспорили.

- Кто это там? – раздался в глубине палатки тревожный шёпот инструктора. - Да и почему они здесь? Они должны появиться только на третий день у свежевырытой могилы.

Я понял, что спросонья инструктор проговорился о том, о чём я уже догадался сам. Я не стал больше ждать и резким движением распахнул полог палатки.

То, что мы оба увидели у костра, заставило нас оцепенеть от удивления. Я, как и Павел, вероятно, напоминали застывших действующих лиц в финале комедии «Ревизор». Дело в том, что у костра толстяк Володька сидел один и отчаянно спорил сам с собой. Он был так увлечен этим занятием, что не заметил, как мы за ним наблюдаем.

- О чём это он? – шёпотом спросил инструктор. Я многозначительно поднял указательный палец вверх и торжественно прошептал:

- О самой увлекательной вещи на свете на Земле - о театре.

- Да был я в театре, - раздосадовано прошептал Павел. - В Нахичевани один раз. Такая тоска! Что о нём целую ночь толковать? Да ещё с самим собой.

Я решил продолжить насмехаться над инструктором и с подчеркнутой серьезностью сказал:

- Умному человеку интереснее всего говорить именно с самим собой. Вот так, вечером у костра, когда ни один дурак не может ему помешать.

- Почему? – с нескрываемым любопытством спросил инструктор. Я ответил:

- Потому что для умного человека самое интересное существо на Земле – это он сам. Ну, может быть, ещё Александр Пушкин.

- Нет, это не про меня, - буркнул инструктор и завалился спать.

Примерно через полчаса в палатку залез и мой актер. Я подождал, когда он тоже захрапит, и выбрался наружу. Уже и без эксгумации было ясно, что тело одного из нас или обоих должны зарыть под таким же дюралевым памятником, но не под тем, что был в ста метрах от меня. Под ним уже кто-то лежал. Я решил все-таки ознакомиться с содержанием захоронения – ведь если мне удастся отсюда выбраться и если депутатское расследование уже идет, то моя обязанность помочь ему не своими домыслами, а неопровержимыми фактами.

Светало. Около костра лежал туристский топорик. Я решил воспользоваться именно им для того, чтобы проникнуть в глубь могилы. Земля оказалась для этих мест на удивление рыхлой, она поддавалась легко. Я без особых усилий проникал всё глубже и глубже. Меня даже стало посещать сомнение: а вдруг я это делаю зря? Вдруг там внутри никого нет, а могильный холм просто неумелая имитация местных горе-бизнесменов от организованного туризма? Неожиданно в нос мне ударил омерзительный сладковатый запах.  «Нет, не имитация», - промелькнуло в голове, и этот момент кто-то сзади с силой огрел меня по затылку,  «Ну, вот и всё», - промелькнуло в сознании и оно угасло.

Когда я очнулся, было уже совсем светло. Первое, что я увидел, толстяк Володька. Он сидел прямо на земле напротив меня и весь дрожал. По его круглому толстощекому лицу, белому как полотно, стекали капельки пота, пота, который появляется в минуты сильнейшего страха.  Я повернул голову и увидел, как инструктор Павел спешно забрасывает обратно в разрытую могилу разбросанные вокруг комья земли. Инструктор громко ругался:

- Вот сволочь! Трупака отрыл и унёс.

- Кто унёс? - едва ворочая языком, спросил я.

- Да, медведь, - ответил инструктор. - Он, видать, давно его присмотрел, трупака-то, а тут ты помешал. Он тебя лапой по башке и шандарахнул. Ты отключился, а он давай доставать разлагающийся труп. Разрыл могилу, достал тело и куда-то его уволок, скотина. Они страсть как любят тухлятиной лакомиться.

У меня трещала голова, но всё же хватило сил пошутить. - Он тело партизана достал?

Но туповатый Павел шутки не понял.

- Конечно, партизана. А кого же ещё? Героя войны.

- Тело, оставшееся ещё с тех времен, - не унимался я.

- Ну, конечно, - не въезжал Павел.

- А что же от партизан в земле со времен войны осталось? - пытался расколоть инструктора я. Но тот, улыбаясь во весь рот, ответил:

- Что осталось, то и уволок, падла.

Вдруг подал голос возмущенный Владимир.

- А как же твои носки?

- Что носки? – переспросил инструктор.

- Но ты же, когда свои носки на колышки вешал, обещал, что ни один зверь не подойдет. Я тебе поверил, всю ночь один у костра просидел,  не унимался толстяк.

- Ну и что? – недоумевал Павел.

- Как, ну и что? - взвился актер. - А этот-то медведь подошел! Он же мог меня с потрохами съесть… вместо партизана.

Павел прекратил забрасывать комья земли в могилу, деловито осмотрел  колышек, снял с него свой носок, поднес к ноздрям, глубоко вдохнул и недоуменно пожал плечами:

- Воняют, хоть нос зажимай.

Затем он вдруг обнял толстяка за плечи:

- Знаешь, какое объяснение мне в голову пришло? У зверя, наверное, насморк. Сейчас ночи холодные.  Ну, точно, простудился медведь и утратил нюх. Извини, но этого я попросту не учел.

После этого происшествия Павел принял решение двигаться на базу. У меня ныла шея, трещал затылок, и я заявил, что и до базы я не дойду. 

- Дойдёшь, - уверенно сказал инструктор и повел нас какой-то нижней тропой у подножия гор. И в самом деле, уже через два часа пути мы были на базе. Меня обследовал врач и сказал, что я родился в рубашке, потому что и шея и голова целы. «А вообще-то медведь с одного удара ломает шейные позвонки», - пояснил он.

Вечером Павел связался с кем-то по телефону и получил нахлобучку. Потом он ходил и бубнил себе под нос: «Подумаешь, зверь трупака унес, и в могиле место освободилось. Освободилось,  сами и заполняйте. А я не по этой части». Я понял, что план моей ликвидации должен претерпеть изменения из-за нелепого происшествия с медведем. До могилы, у которой нет холма, мне самому теперь не дойти, а именно она должна была приютить меня навеки. Значит, они должны будут придумать что-то ещё. Время же работает на меня. Павел сказал, что утром придет машина, которая должна будет отвезти нас к морю. «Ну, что ж, побарахтаемся в море, глядишь, что и выйдет».

Я прихватил с собой на гастроли новенькие джинсы «Левис»  фирменные. Думал, в последний момент всё-таки Алия решит поехать с нами, и я рядом с ней в таких джинсах не буду выглядеть голодранцем. Но Алия не поехала, и джинсы валялись без дела в моей спортивной сумке. Я твердо решил оставить их на базе, а то пропадут - мало ли какие приключения ждут меня на морском побережье. А вдруг это действительно мой последний вояж? Вдруг никакое депутатское расследование не идет? В этом случае глупо ехать на верную смерть и брать с собой новые дорогие джинсы.

Я вдруг задумался о том, что Алия вообще подталкивает меня к жизни, которая мне откровенно не по карману. Так было не только сейчас, так было и тогда в детстве.

После того, как первая красавица класса дала согласие сниматься обнаженной в моей версии фильма «Андрей Рублев», на киностудии был срочно созван худсовет. В связи с последним заявлением Алии было принято решение доснять новеллу «Праздник» и утвердить меня на роль Андрея Рублева. К кому еще могла конкретно клеиться обнаженная Алия, кроме как к режиссеру-постановщику фильма и директору киностудии  в одном лице? Ни к кому. И меня утвердили. Хочу заметить, что до сих пор мы как-то обходились без этого персонажа, Андрей Рублев, по имени которого и назывался фильм. В нем просто не было нужды. А теперь эта нужда возникла очень остро.

Неожиданно я вынес на худсовет и второй вопрос. «Друзья, - обратился я к соратникам по киноискусству, - неужели мы со своим, теперь я уже не сомневаюсь киношедевром так и не выйдем за рамки школьных премьер? Неужели для нас закрыт большой прокат, закрыты Канны, закрыт Берлин?»  «Но для этого нужна другая камера и другая пленка», - ответил Петр. «Ну и что?» - не унимался я. «Как ну и что? - вмешался Борис Гофбауэр, который уже понемногу приходил в себя после съемок разграбления Владимира и той выволочки, которую ему устроили родители,  тихие евреи Роза Абрамовна и Лев Соломонович. - Для профессиональных съемок нужны деньги. Огромные деньги. Бюджет голливудского фильма составляет несколько миллионов, а то и миллиардов долларов!» –  «Это не проблема, - ответил я, вдохновленный перспективой, что не только вся школа, но и весь мир будет видеть с экранов, как обнаженная красавица Алия станет страстно припадать к моему распятому телу, требуя любви.  Такие деньги легко найти». – «Где?» - хором воскликнули соратники по киноискусству. «А вы хоть что-то слышали о библиотеке Ивана Грозного?» - спросил я. «Нет!» - пожали плечами соратники. «Тогда слушайте».

И я выложил всё, что знал об этой таинственной библиотеке, о том, что в ней было множество старинных книг, которым сейчас нет цены, о том, что библиотека хранилась в Кремле, о том, что царь Иван Грозный взял библиотеку с собой, когда, в очередной раз, оставив московский престол, удалился в Александровскую слободу,  и о том, что до слободы царь  сам доехал, а библиотеку не довез - где-то по дороге спрятал. «Осталось только одно: библиотеку найти, - подвел я итог своему выступлению и добавил, как принято говорить, для дураков. - Бабок нам за нее отвалят немерено, и не на один фильм хватит».  – «Ну, это легче легкого! - сказал Борис. - Надо прочертить путь движения Ивана Грозного от Московского Кремля до Александровской слободы, вычислить на этом пути строения, принадлежащие той эпохе или более ранней, и перерыть эти строения сверху донизу. Не может же эта библиотека провалиться сквозь землю. Найдем!» – «Ну, у тебя не голова, а компьютер», - восхитился я. «Еврей!  -прошептал мне на ухо Петр. - У них на деньги особый нюх». Мы с Петром не сговариваясь решили положиться в этом деле на нюх Бориса Гофбауэра. Борис же развил фантастически бурную деятельность (недаром  продюсер!). Он принес карты Москвы, Московской области и прилегающей к ней области Владимирской, сложил их на полу так, что одна карта переходила в другую, затем воткнул два шила: одно – в Московский кремль, другое – в Александровскую слободу и натянул между ними нитку. «Вот траектория движения библиотеки», - объявил он. «Но почему он думает, что Иван Грозный двигался по прямой?» - тихо спросил я Петра. «Доверься его интуиции. Говорю: у евреев на деньги нюх, причем с самого детства», - так же тихо ответил Петр. «Теперь смотрим, где на этой линии расположены церкви и монастыри, - продолжал Борис. - На карте они отмечены крестиками. Вот один крестик на берегу Москвы-реки. Открываем архитектурный справочник. Прекрасно! Храм четырнадцатого века. Эпоха Ивана Грозного. Вперед!» С этими словами Борис выбежал из квартиры. «Во интуичит! Во интуичит!» - восхищался Петр, едва поспевая за длинноногим Гофбауэром.

Мы ехали на метро, затем на автобусе и, наконец, увидели на берегу Москвы-реки старинный шатровый храм. «Здесь», - скомандовал Борис. Надо сказать, что в последний момент мы прихватили с собой фонарики, свечи, бельевую веревку, альпинистский крюк и рюкзак для самых редких книг. Храм не был наглухо заколочен, поэтому мы без особых сложностей проникли внутрь. Борис включил фонарик и ринулся куда-то в темноту, мы с Петром зажгли свечи и не успели сделать и двух шагов, как услышали голос нашего продюсера: «Нашел! Вот она, библиотека Ивана Грозного».

Боже! Какие сладостные картинки промелькнули у меня в этот миг перед мысленным взором! Автором каких киношедевров увидел я себя в этот момент. Мы ринулись на доносившийся из темноты голос и в свете фонаря, который Борис положил на землю, увидели, что он и впрямь листает какие-то большие книги. В это мгновение я был счастлив: что там «Мосфильм», Голливуд был открыт передо мной!

Но дальше в интонациях продюсера я не услышал радости, в них проскочил какой-то паскудный смешок, а затем вырвалось: «Ну и библиотека у царя – одна порнография!» И впрямь искатель старинных церковных книг держал в руках хорошо иллюстрированную «Кама Сутру». И тут всех  нас  ослепил  уже другой фонарь, очень мощный. «А ну, выходи по одному!»  – скомандовал сиплый пропитый голос. Мы стали протискиваться сквозь щели в дощатых щитах, которыми были закрыты проемы церкви. На улице нас ждал пьяный небритый мужик в засаленной телогрейке: местный сторож. Когда мы, выйдя на свет, построились перед ним в шеренгу, он спросил: «Что вы здесь делаете?» Петр тут же выпалил: «Ищем клад». – «Какой клад?» - недоуменно переспросил мужик. «Библиотеку Ивана Грозного», - уточнил я. «Да вы что, пареньки, оху…ли что ли? - ахнул мужик. - Какая тут библиотека? Тут кожно-венерологический диспансер вон за тем забором». Он указал на ближайший дом с решетками на окнах. «Там сидят те, у кого сифилис, - пояснил он. - А сюда они тайком бегают трахаться - заразу друг другу передавать. А вы сами-то не заразились? – участливо спросил он. - А то от сифилиса носы проваливаются». Я посмотрел на внушительный шнобель Бориса Гофбауэра, и мне показалось, что он стал не таким заметным на его узком лице, как еще час назад, когда мы только ехали сюда в автобусе. «Это – сифилис! - мелькнуло в голове. - Мы все заразились сифилисом. У нас уже проваливаются носы. Что я скажу родителям, когда вернусь домой без носа?» У меня закружилась голова, холодный пот выступил по всему телу, потемнело  в глазах, и я  стал медленно оседать на землю. Когда я открыл глаза, то первое, что увидел перед собой, –  это лицо Гофбауэра. «Не дрейфь! - подбадривал меня он. -   Я  знаю  о  сифилисе всё.  Он  передается  только  половым  путем,  а  у нас сейчас связи с женщиной не было. Мы ведь только картинки смотрели». Я невольно потянулся рукой к огромному носу моего приятеля, подержался за него, нашел его еще достаточно твердым, прежних размеров, и сознание тут же ко мне вернулось.

«И все же  какую роль играет Алия в предстоящей провокации? - стал терзать себя я.  Я должен понять, какая ей корысть от того,  что горцы захватят детсадик?» И вдруг меня что-то словно толкнуло в мозг: «Где Алия,  там деньги. Так было всегда, даже в школе». Это был первый толчок, а второй: «Фонд! Алия говорила, что она не только советник по культуре. Она еще возглавляет фонд». Уж не фонд ли помощи пострадавшим в результате терактов? С этим фондом меня как-то столкнула жизнь. Во время теракта в Москве у меня был ранен институтский приятель. Многие перечисляли деньги. Я тоже захотел помочь, но не успел записать номер расчетного счета, который афишировали везде, позвонил в больницу, где лежал друг, думал, что знают там. А мне и говорит взволнованный голос: «Хотите помочь,  купите лекарства и привозите прямо сюда. Люди, миллионы рублей перечислили в этот фонд, а пострадавшим из него не поступило ни рубля».

Я вспомнил, с каким цинизмом Алия говорила о людях, населяющих нашу страну, как спешила отобрать у них всё: недра, землю, сбережения, и наполнился уверенностью: за этим фондом стоит она.

Теперь всё происходящее складывалось в единую картину: готовящийся теракт  не только провокация, это еще способ выманить деньги у сердобольных граждан. Любовная парочка, Баталин и Алия, захотели еще и заработать на людском страдании.

«Ох, и гады же вы, господа, власть имущие!», - подумал я.

На этой мысли я уснул.

Чем ближе мы подъезжали к морю, тем сильнее меня охватывало чувство тревоги. Когда микроавтобус остановился у автоматических ворот какого-то не то профилактория, не то турбазы, меня охватил просто панический страх:   хотелось выскочить из автобуса и бежать изо всех сил куда глаза глядят. Правда, видимого повода для тревоги не было. Водитель и сопровождающий были с нами, наоборот, подчеркнуто вежливыми. Я вдруг вспомнил, что точно такое же ощущение обуяло меня, когда-то в восьмилетнем возрасте. Я вошел в свой подъезд, нажал кнопку лифта и стал ждать, когда лифт опустится на первый этаж. Неожиданно в подъезд вошли три огромных пьяных мужика. Все трое были кавказцы. Увидев меня, они почему-то очень обрадовались.

«Ты, мальчик, лифт вызвал?» – полюбопытствовал один из них. Я утвердительно кивнул головой, а сам стоял и не знал, что делать, потому что всего меня с головы до ног захлестнуло чувство надвигающейся опасности. Кабина лифта, наконец, остановилась, открылась автоматическая дверь и трое мужчин, как по команде, кто словом, кто жестом, предложили мне войти первым. И тут я неожиданно пошел на хитрость.

- Нас в школе учили, что надо пропускать вперед старших, - пролепетал я. Мужчины одобрительно закивали головами и послушно вошли  в лифт.

- А теперь заходи ты, мальчик, - жестко приказал кто-то из них. Я, подчиняясь команде, послушно вошел и сам испугался своего поступка. «Что я делаю?! – промелькнуло в голове. - Надо выбежать назад». Но в это мгновение чья-то тяжелая рука легла мне на плечо, чужие, сильные пальцы крепко меня держали. Я опять схитрил: сделал вид, что не заметил, будто меня удерживают в лифте силой, и вежливо спросил:

- Дяденьки, вам на какой этаж?

- На самый последний, - последовал насмешливый ответ.

- Вот хорошо! – я сделал вид, что обрадовался. - Я тоже там живу.

Я врал: я жил на восьмом этаже, но нарочно нажал кнопку десятого.

- Будет время в пути пообщаться, - также с насмешкой в голосе сказал тот, кто удерживал меня за плечо.

- С удовольствием! – ответил я, А для себя отметил, что пальцы на моем плече ослабли, видимо, их обладатель успокоился, решив, что птичка в клетке, а дверца в клетку уже захлопнулась. Но автоматические двери лифта закрывались не так быстро, я был маленький, и мне не представляло труда проскочить в еще остававшуюся щель. Что я в едином порыве и сделал. Дверь за моей спиной закрылась,  и мужики, яростно матерясь, поехали вверх. Я на всякий случай выбежал из подъезда -  случись что, во дворе им меня не поймать. Сердце бешено колотилось, но всё моё существо испытывало радость облегчения,  мне удалось избежать какой-то большой беды. Что это должна была быть за беда, я не знал, но чувствовал, что из западни я выскочил.

Сейчас я понимал, что мне выскочить не удастся. Сопровождающий перекрывал дверь из автобуса и даже если бы я смог устранить его со своего пути, то всё равно шансов убежать от них вдвоем с толстяком не было никаких. Бросить же на произвол судьбы товарища по актерскому цеху я бы не смог никогда.

Автоматические ворота открылись, пропустили микроавтобус и закрылись за нами наглухо. «Ну, всё,  звездец!» - мысленно произнес я и приготовился к самому страшному.

Первое, что я понял по царившей растерянности, что нас не ждали, вернее, ждали, но на четыре дня позже. И только кого-то одного, скорее всего, Володьку. Я к этому моменту уже должен был покоиться  на партизанской тропе. Никто не знал не только куда нас селить, но и вообще, что с нами делать. Все ссылались на Анзора, который сейчас в Эдинбурге и вернется только через три дня.

Мы сидели на дорогом кожаном диване в коридоре какого-то, видимо, административного здания, ждали, когда решится наша судьба, и я с интересом и настороженностью рассматривал тех, кто шныряет туда-сюда. Публика в этом «корпоративном доме отдыха», где, как обещано, должно быть всего несколько человек, причем сплошь интеллигенция,  была, напротив,  более чем странная. Во-первых, она состояла исключительно из лиц кавказской национальности. Были, правда, два-три мужчины, смуглостью кожи больше походившие на арабов. Женщин среди них вообще не было. Во-вторых, все мужики, как на подбор, были крепкие, накачанные, а в-третьих, тела и лица многих покрывали шрамы. У одного не было уха, его словно что-то срезало, у другого на руке не хватало двух пальцев, Еще у одного был выбит глаз. Я сначала подумал, не центр ли это реабилитации, например, чеченских милиционеров. Но, судя по обилию татуировок на телах мужчин, я склонился к мысли, что это не милиционеры, а скорее те, кого, наоборот, милиция ищет. Меня вдруг пронзила мысль: нас завезли в центр реабилитации боевиков! А главное, где находится этот центр?  На территории, контролируемой нашими же войсками. А кто нас направил сюда? Ну, конечно, сам Анзор.  Выходит, я самолично общался с таким значимым бандитом, который запросто летает с Кавказа в Эдинбург и обратно. Отсюда вывод: «Я знаю в лицо какую-то очень крупную фигуру закулисной политической игры. Это уже много».

От волнения я стал прохаживаться по коридору и вслушиваться в чужую, непонятную мне речь. Увы, как это часто бывает, от волнения и страха, я вдруг захотел по малой нужде. Вот только что ведь сходил по этой самой нужде и вдруг захотел снова. И внезапно, заходя в туалет, я услышал то, что и стремился услышать: двое разговаривали по-русски.

- Да, я знаю, как распорядился Анзор  одного из них должны были закопать на маршруте «Партизанской славы», но что-то не срослось, а второго отдать позабавляться мальчишкам, ну, тем, которые не охотники до девчат,  словно оправдывался один голос. Второй голос на него наседал:

- Знаешь,   так выполняй.

-  Как выполняй?  – растерянно отбивался первый. - Я не знаю, кого из них должны были закапывать, а кого…  отдать парням. Это знает только сам Анзор и те, которые ждут на тропе.

- Позвони на тропу! – требовал собеседник.

- Звонил. Нет соединения,  гора мешает.

- Звони Анзору!

- Нельзя! – ответил первый. - Анзор приказал ему отсюда в Эдинбург не звонить. Он же там не Анзор, а какой-то Абу-сем-Саид, саудовский миллионер, и вдруг звонок с Кавказа. Телефонная компания место, откуда звонят, фиксирует. Анзор меня самого тогда закопает на «партизанской тропе». Буду лежать под дюралевым памятником с красной звездой, а про меня будут туристам легенды рассказывать. Ха -ха-  ха!

- Ну, давай тогда сами рассудим, с кем что делать,  не отставал собеседник.  Всё же и так ясно. Тощего закопать, а толстяка  парням.

- А если что перепутаем? Анзор тебя первого парням отдаст, а меня, я уже сказал, закопает, - рассудительно сказал первый голос.

- Ты прав, - с сожалением произнес второй голос. -  Хотя, знаешь, в чем ты ошибаешься, - Анзор нам обоим своими руками перережет горло, как баранам. Он очень любит этот процесс. Говорят, не так давно в Москве он какую-то тётку именно так зарезал. Представляешь, прямо в театре на глазах у людей». Я поспешил ретироваться от туалета. Желание себя опорожнить бесследно исчезло.

Я сел на диван рядом с Володькой. Так вот в чем дело. Эта сволочь, Анзор, выросший в театральной семье, сам получивший театральное образование, мало того, что собственноручно зарезал режиссера, он еще захотел так гнусно распорядиться актером моей труппы. Я посмотрел на Володьку. Мне в первый раз вдруг стало до боли жаль его. Мне захотелось во что бы то ни стало отомстить Анзору. Ах, если бы только представился случай!

- Артисты, сходите пока на море, искупнитесь, - раздался голос рядом с диваном. - А мы подумаем, где вас разместить.

Не успели мы дойти до пляжа, как к толстяку Володьке тут же стали клеиться боевики.

- Какой сладкий мальчик! – нараспев говорили огромные волосатые мужчины. - Хочешь,  я делаю тебе хорошо.

Володька хотел было скрыться от них в море  разделся и нырнул, но не тут-то было: два-три бойца тут же бросились за ним вплавь и стали жадно хватать за те места, что были скрыты водой. Видимо, с пухлым артистом такое случилось не в первый раз - он отчаянно замахал руками и на весь пляж со знанием дела заорал:

- Я умру, но не отдамся!

На его отчаянный крик кто-то выбежал из здания, заорал что-то на непонятном мне языке, боевики сразу поплыли обратно. Володька вышел из моря на пляж, мы сели рядом и я стал думать, что нам делать.

На ум не приходило ничего путного. Спастись морем нам не удастся: что из меня, что из Володьки  пловцы никудышные. Через забор тоже не сигануть,   мало того, что он  высокий, так еще натянуты провода  прямо как в местах заключения. Ворота закрываются и открываются только с пульта. Словом, выхода не было. Оставалось надеяться только на случай или на чудо. И чудо произошло.

- Артисты! Эй, артисты! - вдруг тихо окликнул нас чей-то голос.

Я обернулся. В тени за шезлонгом прятался какой-то человек тоже кавказской наружности, он то манил нас пальцем, то прикладывал этот палец к губам, то снова манил. Я узнал в нем шофера микроавтобуса, который вез нас сначала из города на «партизанскую тропу», а затем с базы сюда. «Что ему от нас может быть надо?» - недоуменно подумал я и, тем не менее  встал и громко сказал Володьке:

- А не пойти ли нам в тень?

Володька тоже встал и устремился за мной. Я плюхнулся на шезлонг, за которым прятался водитель, Володька сел на песок рядом, мы приготовились слушать. 

«Я вас два дня назад в театре видел, - раздался голос из-за спины. - Мне понравилось». Голос умолк, затем зазвучал вновь: «Тебя ещё на тропе должны были убить. (Видимо, говоривший имел в виду меня), а его (речь, скорее всего, шла о Володьке), его хотят «опустить»,  это так называется на блатном жаргоне. Тогда в театре весь зал был одни наши.»

«Никогда не думал, что буду свой первый спектакль играть перед террористами!» – в сердцах воскликнул я.

 Мы не террористы, - ответил голос. - Мы ведем священную войну. Хотя на войну, конечно, у всех свой взгляд. Я вот что хотел тебя спросить. Скажи, это все молодые вдовы такие, как у вас, все как мужа убьют, с другим изменяют? А то я женился полгода назад. Жена молоденькая совсем. Смотрел спектакль и думал: «А если меня убьют, она вот так с другим будет гулять». Полезный я скажу у вас спектакль,  о многом заставляет задуматься.

Говоривший замолчал, а затем его голос раздался снова.

- Я тоже в школе в спектакле играл и тоже Пушкина, назывался «Борис Годунов».

- Ого!  - вырвалось у меня. (Я вспомнил, как безуспешно ставил эту пьесу сам Станиславский.)

- Нет, мы ставили, конечно, не всю пьесу, а, так сказать, сокращенный вариант, но я там Гришку Отрепьева играл. Так что, если мы - семья актеров, то я вам младший брат.

И вдруг говоривший разом перешел к делу:

- Вам надо отсюда бежать.

- Как бежать? – растерянно спросил я. - Каким образом? Когда?

- Сегодня ночью. У бойцов большой праздник будет, и им не до вас. -  Донеслось в ответ. - Мой «Микрик» за лечебным корпусом стоит. Он не закрыт. Заберетесь внутрь, влезете в мешки и ляжете под сидение. Я должен ночью отсюда двух жмуриков увозить, так вместо них увезу вас. Как только бойцы обкурятся и начнут палить в воздух, прячьтесь в «микрик»,  самое время.

Что-то зашуршало за спиной, и всё затихло.

Я лежал под сиденьем в пыльном мешке и думал: «Все, что произошло, да и сейчас происходит, это еще одно великое чудо театра. Нет, если кого-то однажды заразила такая болезнь  сцена, то именно она, эта болезнь, обязательно объединит самых разных людей, объединит наперекор всем войнам, наперекор межнациональным распрям. Она поможет им в главном: остаться жить! Именно это и произошло сейчас. Рядом в другом мешке сопел Володька. «Микрик» то и дело подпрыгивал на ухабах. У меня бешено колотилось сердце, а на душе было неподражаемое счастье от свободы, точь-в-точь такое же, как тогда, когда мне удалось вырваться от пьяных мужиков из лифта.

Наконец автобус остановился. Было темно, но различались контуры забора.

- Пошли!  скомандовал водитель, - до рассвета вас не хватятся. Пересидите здесь, а на рассвете придет молоковоз. На нем вас отправлю в райцентр, а уж из него доберетесь до аэропорта или до железной дороги. Сами понимаете, я вас возить больше не могу. Меня и за то, что я уже сделал, если узнают, закопают на «партизанской тропе».

- Где мы сейчас находимся? – поинтересовался я.

- В тренировочном лагере, - ответил водитель.  Я вас сейчас отведу в казарму, там хоть поспите до утра.

Я обалдевал все больше и больше: оказывается, на подконтрольной нашим войскам территории находились не только реабилитационные базы боевиков, но и их тренировочные лагеря. Почему так? Кому это нужно? Неужели это дело рук моего шефа и, естественно, тех, на кого он работает. Недаром он в последнее время так часто ездил в командировки на Кавказ!

Водитель что-то кому-то сказал у ворот, нас впустили, мы зашли  в  казарму. Наш сопровождающий изъяснялся на непонятном мне языке, но по последовавшим за его словами событиями, я догадывался, о чем он говорит. Нам освободили одно из помещений, причем освободившие, такие же здоровые, мускулистые кавказцы, арабы, все сплошь покрытые татуировками, плотоядно рассматривали нас,  как обычно рассматривают женщин. Какое-то недоброе предчувствие закралось в меня вновь. Один из боевиков даже попытался похлопать Владимира по филейной части. Толстяк отмахнулся от него и испуганно закричал:

- Мы не подстилки какие-нибудь, мы - честные артисты!

- Они нас в покое не оставят, - сказал я водителю, когда мы остались втроем. Тот с сожалением утвердительно кивнул головой.

- Сделаем так, - сказал он. - Я принесу из машины автомат и встану за дверью, а вы забаррикадируйтесь изнутри. Ваша задача  продержаться до рассвета.

Говоривший взглянул на часы.

- Недолго осталось. На рассвете придет молоковоз. Он обычно останавливается прямо напротив вашего окна. Решетка на окне открывается изнутри, открывается легко. Выпрыгиваете – и  бегом к водителю. Это мой брат. Скажете, Казбек велел отвезти в райцентр. Казбек - это я. Ну, наверное, всё. Закрывайте дверь, а я пошел брать автомат. Без него у нас никаких шансов.

Казбек остановился в дверях, и вдруг по его губам пробежала совсем неуместная для нынешней ситуации улыбка.

- Помню, как я декламировал в сцене у фонтана Марине Мнишек: «Не отвергай младого самозванца. В нем доблести таятся, может быть, достойные московского престола, достойные руки твоей бесценной!»

Вот таким с улыбкой на губах я и запомнил этого парня. Нет, это удивительная, это колдовская штука  театр, если способна заставлять нас, товарищей по цеху, не только помогать друг другу остаться жить, но и, не задумываясь, умирать друг за друга.

За дверью сначала слышалась брань, затем выстрелы, затем стали ломиться в дверь, но дверь, заваленная кроватями, тумбочками, стеллажами, устояла. Наконец напротив окна послышался рев двигателя, и, как вкопанная, остановилась цистерна с молоком. Мы открыли решетку, выпрыгнули из окна и побежали к молоковозу.

Узнав, что мы от Казбека, водитель приказал нам немедленно лезть в цистерну с молоком. Слава Богу, цистерна была практически пуста, и мы не сильно вымокли и даже, можно сказать, позавтракали. Но этот завтрак сыграл с нами плохую шутку.

Тот, кому приходилось натощак питаться одним лишь сырым молоком, да еще в непривычно больших количествах, знает, что приблизительно через час-другой начинает происходить с желудком. Сразу вспоминается рекламный ролик «В животе ураган - принимай «Эспумизан». Но «Эспумизана» не было, а была лишь бешеная тряска по горной дороге. Поэтому, когда машина зачем-то остановилась, мы стали яростно колотить по цистерне. Водитель открыл люк и мы, ничего ему не объяснив, вырвались наружу и побежали к лесу. Водитель лишь пожал плечами, сел в машину, завел мотор и поехал. Мы так и остались сидеть со спущенными штанами и смотреть на удаляющийся молоковоз. «Что делать? Куда идти? - размышлял я, натягивая штаны. - Володька сказал, что у него есть какие-то деньги. Значит, если мы доберемся до трассы, сможем голоснуть машину и достичь ближайшей железнодорожной станции, а оттуда в Москву  под защиту помощника депутата Шурки Смирнова.

Актер в эти минуты думал о том же. «Давай машину голоснем!» –   «Прямо здесь?! - взвился я. - Ты что, с ума сошел? Нас наверняка уже ищут, и ищут на маршруте, которым следует молоковоз. Надо уйти от этой дороги подальше, найти другую, и уже на ней голосовать».

Продираться сквозь поросший колючим кустарником лес не было никакой возможности. Нам повезло, что рядом оказалось русло узкой горной речки. Воды было мало, и мы пошли по ней вверх против течения, рассчитывая, что около реки обязательно окажется жильё.  А где жилье, там может быть и дорога.

Бессонная ночь плюс вода, которая мешала нам делать каждый шаг и вдобавок расстройство желудка, - короче, мы вскоре почувствовали, что наши силы на пределе. Да к тому же начался дождь. Одним словом, где-то после двух часов пути мы уже едва-едва переставляли ноги. Володька, так тот, чтобы не уснуть на ходу, шел и что-то громко пел. Я отгонял от себя сон тем, что всё время смотрел по сторонам. И вдруг я заметил сидящую на дереве птицу, одну, затем вторую, я присмотрелся и чуть не ахнул - это были куры. Куры зачем-то сидели на деревьях и перелетали с ветки на ветку. Я подумал: «Может быть, это сон? Может быть, я незаметно для себя уснул и вижу во сне этих странных кур?» Я ущипнул себя за запястье. Куры с деревьев не исчезли, а за деревьями справа от русла реки появились дома. Нормальные деревянные дома, даже достаточно новые. Единственное, что в них поражало,  – это отсутствие в окнах стекол. Складывалось ощущение, что деревня абсолютно необитаема, люди спешно покинули ее, бросив даже домашнюю птицу, которая в поисках пропитания переселилась в лес и даже вспомнила, что она умела когда-то летать. За домами показался силуэт церкви. Не знаю почему, но туда мне не захотелось идти. Обычно я люблю посещать храмы, люблю походить вокруг, полюбоваться архитектурой. А вот к этому храму мне не захотелось идти. Володька шел, то поднимая голову, то роняя ее вновь, что-то пел, и никак не реагировал на странную обстановку вокруг. Так мы продолжали идти  по руслу, пока деревня  не скрылась из вида. Володька пел песни, а я с любопытством озирался по сторонам. За поворотом реки к воде подходила зеленеющая лужайка.  Мы не сговариваясь выбрались на нее, рухнули наземь и уснули.

Когда я проснулся, уже смеркалось.  Володька сидел рядом на траве. Увидев, что я открыл глаза, он обрадовался.

- Слушай, Антон, ты умеешь разгадывать сны? «А что такое?» - поинтересовался я. «Я сейчас видел такой странный сон, - продолжал возбужденно рассказывать актер. -  Словно где-то вдоль реки есть заброшенная деревня, в ней церковь, а вокруг деревни почему-то на деревьях сидят куры. Так ты умеешь такие сны разгадывать?»

 - Умею, - ответил я.

- Тогда что это значит?

- Это значит, что заброшенная деревня находится вот за тем лесом, и мы ее только что прошли. Вокруг деревни одичавшие куры действительно сидят на деревьях. А в самой деревне действительно есть церковь.

- Так это не сон? – удивился Володька.

- Конечно, не сон, - ответил я. И вдруг сообразил.  Надо все-таки сходить в эту деревню. Вдруг в ней кто-нибудь остался. Тогда можно получить информацию, где мы находимся и куда надо идти, чтобы выбраться к транспорту. Но даже если в деревне никого нет, там может быть дорога, а где дорога,  там транспорт.

Никакой сносной дороги к деревне не вело, ни асфальтовой, ни грунтовой - обычный просёлок. Поймать на такой попутку – шанс небольшой, - рассудил я, - а вот быть самому пойманным боевиками  шансов больше. Поэтому безопаснее продолжать двигаться вверх по реке до следующего населенного пункта. Может быть, в нем мы найдем людей, дорогу и транспорт. Людей в деревне мы так и не встретили, но зато в первом же доме в погребе я нашел картошку. Картошку мы прихватили с собой. Я вспомнил, что у меня при себе была плоская двухсотграммовая фляга со спиртом. Спирт я всегда беру для медицинских целей.  Подумал: нормально проведем вечерок, подкрепимся, восстановимся. А завтра в путь. Вернулись на свой зеленый берег, разожгли костер, набросали в угли картошку. Я достал флягу, Володька извлек откуда-то из недр кожаное портмоне и принялся пересчитывать его содержимое. Денег хватало и на попутку и на то, чтобы добраться до Москвы каким-нибудь общим вагоном. Словом, перспективы вернуться отсюда живыми у нас были. Актер вложил обратно деньги в портмоне, а само портмоне положил на большой плоский камень. Внезапно на бережке появился черный силуэт. Я присмотрелся: батюшка. Он был в темной рясе и широкополой соломенной шляпе. Батюшка не шел, он плыл по направлению к нам.

- Мир вам, - сказал святой отец, приблизившись. - Позвольте присоединиться к вашей компании.

Мы едва ли не хором ответили ему:

- Добрый вечер. Присоединяйтесь.

К нашему удивлению, из недр своей рясы батюшка первым долгом достал пол-литровую алюминиевую кружку, поставил ее перед собой на траву, а уже затем представился:

- Отец Петр  настоятель местного храма. А вы кто будете?

- Мы  актеры из Москвы, - смущенно пролепетал Володька.

Святой отец несказанно обрадовался.

- Актеры! Из самой Москвы! Это просто замечательно! Я, знаете ли, хотя и живу в глуши, но очень люблю столичную богему.

Он нетерпеливо почесал руки и буквально скомандовал:

- Наливайте!

Мы переглянулись оттго, что оба поняли: гость не мог видеть флягу –   она лежала у меня за спиной, он спинным мозгом почувствовал: у нас есть выпить…  Я достал из-за спины флягу и, как было принято в семье, где я рос, лил ее содержимое в кружку гостя до тех пор, пока он не скажет «хватит». Но батюшка молчал. Когда я понял, что продолжай я лить, нам с Володькой вообще ничего не достанется, фляга была пуста на две трети. Святой отец поднес кружку к носу, втянул ноздрями воздух и возрадовался:

- Ого! Спирт! Чистейший ректификат! Да и налили-то от чистого сердца.

Затем, видимо, застеснявшись собственной откровенности в проявлении восторга, смущенно сказал:

- Ой, ребятки, что же вы делаете?! Зачем столько льете? Ведь я такими лошадиными дозами уже не пью.

Я было протянул руку, чтобы отлить назад содержимое батюшкиной кружки, но он тут же приблизил кружку к себе, осенил ее крестным знамением и произнес: «Ну, во славу Божию!»  и тут же опорожнил свою емкость одним глотком.

Ввиду отсутствия закуски святой отец занюхал выпитое рукавом рясы. Про картошку в костре мы, честно говоря, забыли.

Батюшка продолжал:

- Ну, вот я про себя рассказал: отец Петр  настоятель местного храма. А вы как здесь очутились?

- Да мы это того, в поход по местам партизанской славы пошли и слегка с маршрута сбились. Не подскажете, где здесь какая-нибудь база? - стал выпытывать Володька.

- База? База-то еще по реке километров пять вверх… - автоматически ответил святой отец и стал рассматривать нас, словно сошедших с небес.

- Что, батюшка, - спросил я, - нехорошая слава про этот маршрут?

- Да уж хуже некуда, - ответил святой отец.

- Да и боевиков у вас что-то здесь на каждом шагу встретить можно, - продолжал наседать я в надежде, что он нам хоть что-то расскажет, и не ошибся.

- Да уж этого добра тут как грибов в лесу. - посетовал святой отец.

- Да как же так? – не отставал я. - Ведь это же неподконтрольная боевикам территория. Кто их здесь тренирует, выхаживает?

- Кому надо, тот и выхаживает. - многозначительно ответил отец Петр.

- Но, если это так, то на Кавказе будет еще одна нескончаемая война!  - воскликнул Володька.

- Кому война, а кому мать родна, - привел батюшка народную мудрость.  - Вы же не знаете, какие деньги через эту войну прокачивают там наверху. Вот опять их сюда согнали  значит, готовится то ли провокация, то ли еще что.

Святой отец многозначительно поднял палец вверх.

Я вздрогнул.

- Вот жители-то из села от этих боевиков и разбежались. Наведались тут эти ребята пару раз, так местные, кто что похватал,  и бегом отсюда. Птицу, скот и всё побросали, и бегом. Я вам так скажу, ребята, это на самом верху всё решено, где боевикам быть: на подконтрольной нам территории или не на подконтрольной. Так что я вам, можно сказать, государственную тайну выдал. А мы кто? Мы  люди маленькие, от нас ничего не зависит. Я вот бесов, например, изгоняю. Слышали про экзорцизм? Изгоняю, кстати, тех бесов, которые побуждают человека к пьянству, а они  эти изгнанные бесы, мстят мне за это, мстительные они, я вам скажу, существа, бесы-то, спасу от них нет…   Так что попрошу налить.

Батюшка снова поставил перед собой пустую пол-литровую кружку. Надо сказать, что мы с Володькой так  были увлечены этим колоритным персонажем и беседой с ним, что даже забыли налить себе. От зоркого взгляда святого отца не ускользнуло и это. Он был уверен, что во фляге ещё что-то есть. Послать его подальше было нельзя чисто из осторожности, а вдруг он в отместку возьмет и выдаст нас боевикам? Поэтому я покорно вылил остатки спиртного в кружку священника. Тот, в свою очередь, перекрестил ее и со словами: «Изыдите, нечестивцы!» – одним глотком опрокинул внутрь себя.

- Ну, разогнали бесовское племя, потрапезничали, и пора домой, - сказал он, вставая. - Спокойной вам ночи.

Пошатывающейся походкой святой отец направился прочь от реки.

После его ухода Володьку охватила паника.

- Для чего он нам это все рассказал? Про боевиков, про готовящуюся провокацию? - пытал он самого себя. - Он же нам государственную тайну выдал. Зачем он это сделал? Понятно зачем: да чтобы нас здесь и убить. Слушай, Антон, нам надо бежать!

И, не дожидаясь моего ответа, Володька куда-то стремительно понесся на своих коротких толстых ногах. Я понимал, что никакой тайны отец Петр нам не выдавал, и убивать ему нас незачем, но почему-то тоже поддался панике: а вдруг у батюшки полный дом боевиков и сейчас они кинутся нас ловить?» Я побежал за Володькой. Мы забились в какую-то глушь, просидели там, дрожа от холода и страха до того момента, когда начало светать. Затем мы стали выбираться к реке. Но каким-то абсолютно непонятным образом мы оказались не у реки, а у самой церкви. Нет чтобы развернуться и побежать в обратную сторону, туда, где была река, но нас словно магнитом потянуло к храму. Зачем мы туда идем, да еще в предрассветной мгле? Но мы ничего не могли с собой поделать,  ноги сами несли нас туда. Неожиданно дверь храма распахнулась, и на пороге с керосиновой лампой в руке возник отец Петр. Он в упор смотрел на нас. Кровь застыла в наших жилах. Надо же  вот так сами взяли и пришли в западню.

- Что не спите, отроки? – насмешливо спросил священник и сам же за нас ответил. - Понимаю, куда уж тут уснуть, если я весь ваш спирт выпил. Кстати, хорошо бы пожертвовать на храм, а то крыша совсем прохудилась. Не догадались? Ну и не раскаивайтесь: эту вашу оплошность я исправил. Двери храма закрылись, и было слышно, как лязгнул изнутри железный засов.

Володька стал тут же щупать свои карманы: наружные, внутренние, и, наконец, раздосадованно произнес: «Портмоне спёр, сволочь!»

Мы искали портмоне на берегу реки на плоском камне, где в последний раз его оба видели, но не нашли. Валялась моя пустая фляга, догорал костер, картошка превратилась в угли, а портмоне исчезло. Вместе с ним исчезла надежда выбраться попуткой из этой горной глуши, а дальше поездом улизнуть в Москву.

Итак, возможности самостоятельно убраться с Кавказа больше не существовало, оставалось рассчитывать на то, что нас отсюда вызволят. Но кто? Я стал размышлять. Поезд с театром уже приехал в Москву. Нас с Володькой в поезде нет. Мое начальство искать нас не бросится: оно пока уверено, что я лежу на «партизанской тропе», и будет уверено в этом ещё несколько дней, пока Анзор не вернется из Эдинбурга,  и ему не сообщат о нашем побеге, а уж он-то тогда сообщит о нем моему шефу. А пока..? А пока нас могли бы искать родители Володьки, но их «обрадуют», что сын награжден туристической путевкой и заслуженно отдыхает. Так что они кинутся искать нас ещё не раньше, чем через неделю. Остаются сотрудники правоохранительных органов, которые, действуя в рамках депутатского расследования, должны обнаружить наше исчезновение. Но как дать им знать, где именно мы сейчас находимся? Меня осенило: для этого нужно угодить в милицию.

Но для того, чтобы угодить в милицию, её,  эту милицию, сначала надо найти. Милицию нельзя найти в диком лесу, нельзя найти в брошенной людьми деревне, её можно найти либо в населенном пункте, либо в любом другом месте скопления людей.

Итак, продолжать идти вверх по руслу реки было нельзя. Мы бы пришли на ту самую базу, откуда нас отправили к морю в микроавтобусе. Решили удаляться в сторону от русла.

Мы шли специально не по тропе, именно по тропе нас буду догонять те, кто, возможно, через час-другой нагрянет в заброшенную деревню и учинит допрос святому отцу. То, что отец Петр нас сдаст, у меня не вызывало сомнения. И тогда, сколько бы троп ни брало начало от деревни, они, конечно, пройдут по каждой, пройдут до конца, и если не настигнут нас сразу, то, по крайней мере, им легче будет сообразить, куда мы смогли с этой тропы свернуть. Поэтому мы шли без дороги, продираясь через колючий кустарник кавказского леса. Из-за непрекращающихся препятствий мы часа за два преодолели, может быть, и не очень большое расстояние, но, тем не менее я почему-то почувствовал себя в относительной безопасности. Володька тоже повеселел. После того, как он лишился своего портмоне, он пребывал в унынии - не знал, как теперь отсюда попасть домой. О своем плане загреметь в милицию я  ему, конечно, не сообщил. Вот он и приуныл. Но сейчас почему-то повеселел.

Вдруг нас окликнули: «Стой! Кто идет?» Сердце, как оборвавшийся лифт,  разом полетело в пятки. «Неужели мы вышли в лагерь боевиков? Что тогда? - Тогда конец».

Окликнувшего нас мы не видели. Единственное, что оставляло хоть какую-то надежду,  то, что голос хотя и был мужской, но не низкий, взрослый, а скорее, какой-то писклявый - детский. Я осмотрелся вокруг себя и увидел мальчика лет двенадцати, в шортах, пилотке и в каком-то галстуке, напоминающем пионерский, но только другого цвета. Помня, что пионеров уже нет, а боевики галстуков не носят, я осторожно спросил мальчугана: «А что это у вас здесь?» Мальчик с достоинством отчеканил: «Спортивно-оздоровительный лагерь бой-скаутов». У меня словно камень с души свалился, - это то, что нам надо, - место скопления людей, и наверняка есть какая-то вневедомственная охрана. Так что если хорошо пошалить, то она  охрана - сможет сдать меня в милицию. Я развязным голосом спросил подростка: «Так можно пройти?»  «Только если вы знаете пароль», - неожиданно твердо ответил мальчуган. «А если не знаем?» - насмешливо спросил я  и   посмотрел в глаза этому ребенку. К моему удивлению, взгляд мальчишки не дрогнул. «Не знаете – не пущу», - твердо ответил он, и его рука решительно потянулась к поясу. И только тогда я заметил, что на ремне, опоясывающем стан ребенка с левой стороны, висел морской кортик. «Этого еще не хватало!» - в отчаянии подумал я. - А с другой стороны, судьба сама дает мне шанс: надеру уши этому бой-скауту, отниму у него кортик. Он приведет настоящего охранника, и нас загребут. Прекрасно! Так что я сейчас должен сделать: съездить ребенку по шее? Надавать подзатыльников?  Как-то не поднималась рука. Это мерзко: нападать на ребенка. «Гений и злодейство – две вещи несовместные», - пронеслось в голове. «И мальчики кровавые в глазах…». - В общем, сразу несколько пушкинских фраз пришли на ум. Но я стоял и бездействовал, решил: я не сделаю того, чего просто не могу и не хочу делать, пусть оно само произойдет так, чтобы лучше было всем: и мне, и этому мальчугану.

И оно произошло!

«Мужики, вы в футбол играть умеете?» - вдруг окликнул нас чей-то низкий, с хрипотцой голос. Я оглянулся: на нас смотрел мужчина средних лет, атлетического телосложения и улыбался. Его улыбка выставляла на обозрение красивые ровные зубы ослепительной белизны. «Конечно, играем!» - ответили мы хором с Володькой. «Тогда пошли со мной!», - скомандовал «зубастик». Мы было двинулись вслед за мужчиной, но теперь уже «зубастику» преградил путь бой-скаут. «А пароль?» - непреклонно потребовал мальчик. «Да, какой тебе еще пароль?! Ведь я же начальник лагеря. Ты что, меня в лицо не знаешь?» - заорал наш новый знакомец. «Знаю, - твердо сказал мальчуган. - Но вы же сами нам зачитали приказ, обязывающий часового не пропускать на территорию лагеря лиц, не назвавших пароля, даже если это будете лично вы». – «Тьфу, ё….! - едва не выругался начальник лагеря.  Дернуло же меня такое сказать! Ну, хорошо, какой у нас там сегодня пароль? Тачанка?» Часовой отрицательно покачал головой. «Буденовка?» - с надеждой спросил начальник лагеря, но увидел, что мальчуган опять показывает жестом отрицательный ответ. «Да, что же мне тут ночевать,  что ли?!» - в отчаянии взвыл начальник лагеря. «А вы подумайте, - посоветовал часовой, - я вам даже подсказку дам. Так называется на корабле место приготовления пищи. Ведь у нас же лагерь военно-морской». – «Столовая, что-ли?» - неуверенно пролепетал мужчина. Мальчугана этот ответ не удовлетворил. «Камбуз», - подсказал я. Мальчишка просиял. «Правильно», - он стал по струнке. «Пароль  камбуз, ответ  гальюн», - и взял под козырек. «Проходите, товарищ начальник лагеря». Начальник лагеря с облегчением выдохнул: «Молодец! Граница на замке» - и похлопал часового по плечу и, уже когда мы отошли шагов на пять, тихо прошипел, чтобы мальчуган не слышал: «Вот ведь  воспитал на свою голову!»

Оказавшись лицом к лицу с начальником лагеря, я унюхал, что от того сильно пахло спиртным, причем не чем-либо, а конкретно водкой. «У нас сегодня в лагере праздник, День Моряка, - начал вводить нас в курс дела мужчина. - Честное слово, не знал, какое в этот раз организовать мероприятие. Потому что в прошлый выходной был День Рыбака, и я устроил соревнования по перетягиванию каната между водяными и русалками. А что сейчас организовать? И вдруг, представляете, нашел в подсобке, наверное, с дюжину желтых маек,  меня осенило: к нам в лагерь в гости на День Моряка приедет футбольная сборная Бразилии и сыграет товарищеский матч со сборной пионеров, то есть, как их там сейчас называют… бой-скаутов. Гениально, правда! Бразильцев, конечно же, должны изображать сотрудники лагеря. Да, только вот в чем беда, - горько вздохнул мужчина.  - Все сотрудники-то того, - ну, словом, до матча перепились. Я сам, как видите, тоже принял. Но я хотя бы по мячу попасть смогу, а остальные уже вряд ли. Так что мне сейчас футболисты нужны, и не простые, а бразильские кудесники кожаного мяча, - начальник лагеря с надеждой посмотрел на нас с толстяком Володькой и уточнил, - ну, разные там Роберто Карлосы, Рональдинио…».  – «А Рональдинио, говорят, едва ли не тридцать «лимонов» в год получает», - неожиданно вставил Володька. Начальник лагеря остановился, внимательно посмотрел на моего коллегу по актерскому цеху и ответил абсолютно серьезно: «Чай с лимоном вам будет, будет еще гречка с бефстроганами и водки по двести грамм каждому». Но вдруг его лицо помрачнело, и он сказал: «Извините, парни, но водка после матча, а чай с лимоном и бефстроганы хоть сейчас».

Я думаю, что Рональдинио так не радовался своим «лимонам», как мы с Володькой обрадовались перспективе съесть бефстроганы. Ведь вчерашняя картошка превратилась в угли  и таким образом пошли вторые сутки, как у нас и маковой росинки не было во рту.

Когда Володька слопал сначала одну порцию бефстроганов, а затем попросил добавки и тоже ее съел, он вальяжно развалился на стуле и, не спеша отпивая чай с лимоном, неожиданно заявил: «А я в футбол играть не умею» – «Вот придурок, - мысленно обругал его я. - А кто умеет, я что-ли? Ну, ударил в детстве два раза по мячу. Конечно, я не Рональдинио. Но зачем об этом заранее говорить? Выяснилось бы это все во время матча. Как сказал бы футбольный комментатор: «Игра показала, что хозяева поля выше классом, а «бразильская сборная» еще не достигла пика формы». Вот и всё.

Начальник лагеря от возмущения подскочил на стуле: «А зачем тогда мою гречку жрал, если играть не умеешь?!» Чтобы избежать дальнейшего развития конфликта, я решил брать инициативу в свои руки. Ведь нам было надо задержаться в лагере как можно дольше, чтобы осмотреться и изыскать способ угодить отсюда прямиком в милицию. «Товарищ начальник, раз мой друг играть не умеет, мы его на ворота поставим. Смотрите, каких он внушительных размеров,  мяч в сетку мимо него не пролетит». Начальник лагеря недоверчиво осмотрел и впрямь солидную фигуру моего друга и остался доволен моей идеей. Правда, гречки он больше не дал ни мне, ни Володьке.

«Какого цвета бразильцы?»  –  уже деловито спросил он, когда мы пришли в спортивную раздевалку. «Вы же сами сказали, что футболки нашли желтые».  –  «Да я не про футболки!» –  раздосадовано бросил начальник.  - Кожа у них какого цвета?» Я не знал, что ответить, и вдруг вспомнил, что у отца,  заядлого болельщика,  под стеклом на столе лежала фотография Пеле, бразильского форварда его молодости. Пеле был темнокожий. И вдруг меня осенила мысль, что если всей команде вымазаться в черный цвет, то боевики, случись им проникнуть в лагерь, нас с Володькой среди остальных могут и не узнать.               

Поэтому я твердо заявил: «Негры они, товарищ начальник. Негры все, как один».

Для того, чтобы превратить сторожей, поваров, охранников в «чернокожих бразильцев», в ход пошли черные фломастеры, гуталин и даже угольная пыль из котельной. Начальник лагеря, который теперь тоже был черного цвета, довольно улыбался, обнажая свои крупные белые зубы. Я вдруг вспомнил, что звезда сегодняшней бразильской сборной Рональдо имеет кличку «зубастик», поэтому, когда на футболках все тем же черным фломастером стали писать фамилии футболистов, я предложил на футболке начальника лагеря написать «Ronaldo». Меня без слов поняли все: «Рональдо! Зубастик Рональдо!» - подхватили присутствующие и предложили немедленно побрить начальника лагеря наголо для большего сходства с бразильским форвардом. Затея зашла так далеко, что, сколько ни упирался руководитель спортивно-оздоровительного учреждения, а шевелюру ему сбрили. Причем сделали это тупой бритвой, несколько раз порезав кожу. Порезы тут же заклеили пластырем, лысый череп помазали гуталином, также как и лицо, и за все страдания, выпавшие на долю этого человека, ему надели на левую руку капитанскую повязку. В таком виде «зубастик Рональдо» вывел свою команду на поле. Правда, перед выходом из раздевалки махнули еще грамм по сто водки. (Налили всем, кроме нас с Володькой). Поэтому «сборная Бразилии» вышла под овации зрителей, сильно покачиваясь. Двое «футболистов» не вышли вообще,  они так и упали в дверях. Предстояло играть в численном меньшинстве.

Между тем старшая вожатая что есть сил орала в микрофон: «Вот они, кудесники кожаного мяча,  непобедимые бразильцы!» Заметив, что шаг «бразильцев» сильно нетверд, она тут же нашла выход из положения: «Конечно, многочасовой перелет над Атлантическим океаном дает о себе знать. Конечно, прославленные мастера устали. Но мастерство, как говорится, не…». Вожатая видимо по привычке хотела сказать «не пропьешь», но вовремя спохватилась и сказала «не пролетаешь». Она попросила стадион поприветствовать живых легенд мирового футбола. Стадион приветствовал нас стоя криком «Ура!»

А дальше согласно протокола зазвучал гимн России. Футбольная сборная молодежного лагеря вдохновенно его исполнила. Пока дети пели, «зубастик Рональдо» шепотом терроризировал нас: «Гимн Бразилии кто знает? Кто знает, какой у них там гимн?» Конечно, не знал никто. Исполнение отечественного гимна завершилось. Возникла неловкая пауза. И вдруг меня осенило. Я вышел из шеренги футболистов, подошел к микрофону (вожатая, которая тоже не знала, что делать, с радостью уступила мне свое место) и, изображая иностранца, я заговорил на ломаном русском языке: «Для русских друзей мы, бразильцы, приготовил сюрприз. Я читал: движение бой-скаут родилось давно, при царе-батюшке. Поэтому мы, бразильцы, исполним старый русский гимн «Боже, царя храни» и добавил: «На русском языке». Стадион восторженно зааплодировал. Я вернулся на поле, встал лицом к шеренге так называемых «бразильцев», оказавшись таким образом в качестве дирижера, взмахнул руками и запел вместе с командой:

- Боже, царя храни!

- Сильный, державный…

Я правильно рассчитал. Эти строки старого гимна знают, наверное, все: и взрослые и дети, и пьяные и трезвые, поэтому шеренга заокеанских «кудесников кожаного мяча» дружно подхватила:

«Царствуй на славу,

на славу нам!»

Я почувствовал, что трюк удался и, широко улыбнувшись, решил посмотреть, как слушают нас трибуны. Я перевел взгляд за спины моих «односборников»… и первое, что я увидел это сидящего среди детей боевика, того самого, кто не знал, как нас обустроить в тренировочном лагере. Со шрамом на лице и словно срезанным бритвой ухом. «Приехали!» –  мысленно произнес я, и мое сердце сжалось от боли и отчаяния. Мне вдруг стало так себя жаль, жаль оттого, что, несмотря на все наши попытки скрыться, несмотря на улыбки фортуны, я все равно оказался в западне. А главное, не оставалось ни малейшего шанса угодить в милицию. Из моих глаз покатилась слеза. Наверное, «бразильцы», глядя на меня, посчитали, что я расчувствовался от величия момента, и из их глаз градом хлынули пьяные слезы, потекли по их черным щекам, оставляя после себя светлые полоски.

Царствуй на страх врагам!

Царствуй на славу…

- пели «бразильцы» и плакали, -

Царствуй на славу,

на славу нам!»

Мальчик с фотоаппаратом, наверное, юный корреспондент, то и дело щелкал затвором, снимая плачущих «легенд мирового футбола». Заснял он в таком виде и меня. «Надо же. Каким дурацким будет последний фотоснимок в моей жизни! - промелькнуло в голове. - Перемазанный гуталином, со слезами на глазах и в желтой футболке с надписью «Ronaldinio». Как насмехается надо мной жизнь! Интересно, почему она так делает?»

Свисток судьи и разом возникшая суета вокруг мяча отвлекли меня от печальных мыслей.

Бой-скауты, надо сказать, раскатали нас, как детей. «Еще бы, - злобно подумал я, - они, балбесы, целыми днями мяч гоняют, а я футбол лишь изредка по телевизору смотрю. Да и что я могу сделать один против одиннадцати? Остальные «односборники», все, кроме Володьки, на ногах не стоят. Володька-то стоит, да что толку? Он ведь ни одного удара не может отразить». И вдруг меня осенило: «А что, если у бой-скаутов такой же голкипер? Ведь в собранной на скорую руку команде в ворота ставят того, кто не может как следует ударить по мячу. Давай-ка, я его попробую». Я отнял мяч у какого-то мальчугана, оценил, что нахожусь в центре поля,  ближе мне не подойти, и что есть сил засадил по воротам. Мяч летел хотя и в ворота, но прямо во вратаря. К моему удивлению, вратарь команды соперника беспомощно замахал руками,  и посланный мною мяч аккурат между этих рук спланировал в сетку.

Что сделалось с моими «бразильцами»! Они радовались, как дети, обнимались, плясали сампу, а затем всей командой двинулись к арбитру, тоже, прямо скажем, не совсем трезвому, и потребовали прямо сейчас сделать перерыв, заявив, что такое событие непременно надо обмыть. Арбитр сначала упирался, но, когда «бразильцы» пообещали налить и ему, свисток на перерыв дал.

Возник вопрос, кому ехать в магазин. «Лёня, машина есть только у тебя, - насели «бразильцы» на начальника лагеря, - так что ты и поезжай».  –  «Да это надо идти в административный корпус за правами,  я их оставил там. Ключи разве что здесь в раздевалке, - отбивался Лёня. - Может, лучше кто пешком сходит?» – «Какой пешком, когда у тебя машина под задницей, - негодовали  «кудесники кожаного мяча». - Езжай давай без документов. Одна нога здесь, другая  там».

«Я же еще и выпимши, - отбивался «чернокожий» футболист с капитанской повязкой на рукаве и надписью на майке «Ronaldo».  Да меня любой мент повяжет». – «Да нет сегодня ментов, - особо рьяно наседал один из товарищей по команде, - откуда сегодня менты? Сегодня у них праздник  День Моряка. Я сам  мент, я знаю. Так что езжай». И тут я сообразил: вот он,  шанс вырваться отсюда и угодить в ментовку, с пьяным водителем без прав что-то да произойдет. «Товарищ начальник, - предложил я. - Возьмите с собой на всякий случай двух трезвых провожатых». Я указал на себя и на Володьку. «Нет, только одного», - запротестовал начальник лагеря. «Бери вот этого,  Рональдинио, - назвавший себя ментом, указал на меня.  Он  еще не сбился с прицела. А то ты сам и магазина не найдешь».

Забыл сказать, что, как только я был внедрен режиссером в театр, я перестал ходить в парикмахерскую. За время моей службы в органах мне осточертели короткие стрижки. Поэтому сейчас мои волосы были достаточно длинные. Их я перевязывал сзади точь-в-точь как знаменитый футболист. Поэтому мне на футболке и сделали надпись: «Ronaldinio». –  «Ну, что ж, один, так один, - подумал я. - По крайней мере, я смогу что-то для нас сделать». Мы с Лёней как были в трусах и в желтых майках, естественно, не смывая гуталин с лица и тела, вскочили в машину, начальник лагеря дал по газам. Вдогонку нам несся слегка визгливый голос Володьки: «Только не забудьте, что надо говорить на пропускном пункте: пароль  камбуз, ответ  гальюн. А то вас обратно не пустят». Он веселился от души,  наверное, еще не усмотрел боевика на трибуне. Таким веселым я его и запомнил.

Я трясся в машине и мысленно молил: «Господи, пошли нам навстречу гаишника! Пошли нам хоть какого-нибудь мента». И вдруг в голове пронеслось: «Дошла молитва».

Менты выросли как из-под земли, Вернее, это был один мент, второй сидел в синем «УАЗике» с традиционной красной полосой по бортам. Мент дал нам знак остановиться. Лёня в отчаянии прошипел: «Ну, все,  влипли!» У меня же начала вдруг бешено работать мысль: «Надо как-то попасть в отделение милиции с этой дороги. В отделении милиции я смогу дать знать о себе и о Володьке. Только бы туда угодить».

Преградивший нам путь старший сержант потребовал от Лёни предъявить документы. Но как-то формально потребовал. По-моему, через запыленное стекло он просто не рассмотрел, в каком странном виде находится водитель. Окажись у последнего документы, нас бы немедленно отпустили. Но на мое счастье,  документов у начальника спортивного лагеря с собой не было. «Вы кто такие?» – стал допытываться старший сержант. И тут я почувствовал: вот он,  шанс, и раньше, чем Лёня успел открыть рот, я выскочил из кабины и предстал перед стражем порядка во всей красе: желтая футболка, перемазанные гуталином руки, ноги, лицо. Милиционер даже от меня отпрянул и инстинктивно схватился за кобуру. Я тут же стал вводить его в курс дела: «За рулем машины, товарищ старший сержант, находится всемирно известный центрфорвард сборной Бразилии Рональдо по кличке «Зубастик»». Старший сержант, не снимая руки с кобуры, подошел вплотную к водительскому стеклу и стал внимательно смотреть внутрь. Под его пристальным взглядом начальник лагеря почему-то вдруг глупо заулыбался, обнажив свои  большие зубы, которые теперь на фоне его черного лица казались ослепительно белыми. Первое, что пришло в голову стражу порядка при встрече с «Рональдо», это потребовать: «Попрошу дыхнуть». Рональдо дыхнул. Старший сержант приблизил к открытой зияющей зубами пасти «бразильского центрфорварда» свой нос, и ему тут же стало не по себе. «Ого! - сказал он, отпрянув и уже отдышавшись, спросил, - и где же это вы так надрались-то?»  – «Да в спортивно-оздоровительном лагере, - честно сказал Лёня и уточнил, - которым я руковожу». Лёня пошире открыл окно, и страж порядка увидел на его левой руке капитанскую повязку, которую «зубастик Рональдо», конечно же, не удосужился снять. «И сборную Бразилии тоже вы возглавляете?» - с ехидцей спросил милиционер. Лёня, поймав его взгляд, с готовностью ответил: «Тоже я».

«Ну, с этим все ясно, - сказал себе под нос старший сержант, имея в виду начальника лагеря, затем он посмотрел в мою сторону.  А ты кто такой?»

«Я  - «Рональдинио», - ответил я и вдруг почувствовал, что сейчас или никогда должен сделать все для того, чтобы нас обязательно задержали. «Какой такой Рональдинио?» - переспросил милиционер – он явно не был знатоком футбола. «Но телевизионную рекламу он не мог не смотреть, - молниеносно пронеслось в голове, и я и тут же выпалил, -  помните рекламу чипсов? Там по трибуне стадиона бежит темнокожий футболист с косичкой, бежит, чтобы угостить чипсами свою такую же темнокожую маму. А мама берет чипсы и ему говорит: «Иди играй, сынок!». Старший сержант радостно закивал головой,  было видно, что эту телерекламу он смотрел. Я продолжал: «Так вот этот темнокожий футболист с косичкой - я». Растерявшийся милиционер почему-то спросил: «Ну и что?» Я решил усугубить ситуацию и спросил: «Как ну и что? Вот у вас, товарищ старший сержант, мама какого цвета?» –  «Белая она», - ответил милиционер. «А у меня  черная, - продолжал я. - Мама у меня черная и я - чернокожий». В доказательство правоты своих слов я провел внутренней стороной ладони, которая гуталином намазана не была, по своему лицу, и ладонь тут же стала черной. Я показал испачканную ладонь сержанту. Постепенно глаза стража порядка из растерянных стали умоляющими. «Мужики, Христом Богом вас прошу: постойте здесь хоть секунду,  я сейчас к машине за наручниками сбегаю». Он рванул в направлении милицейского «УАЗика».

В отделении, куда нас привезли закованными в наручники, дежурный офицер долго всматривался в лицо моего сразу сникшего спутника, а затем спросил: «Лёня, это ты что ли?» – «Да! Я!» - сразу воспрянул начальник лагеря. «А что ты тогда здесь делаешь, да еще бритый наголо, перемазанный каким-то дерьмом?» – недоуменно спросил офицер. «Да я сотруднику вашему в таком виде не понравился. Вот и вся моя вина, - отчаянно залопотал Лёня.  «Так мне бы ты тоже в таком виде не понравился, - замахал на него руками офицер. -  У меня в твоем лагере отдыхает сын. Я, можно сказать, тебе его доверил, а ты вместо того, чтобы обеспечить ему занятия спортом, находишься здесь. Кому это понравится?» – «Да я им как раз и обеспечил занятия спортом! - взвился начальник лагеря. - Я им со сборной Бразилии матч организовал. Отпусти меня. Ты же меня знаешь. А то мало что в лагере в мое отсутствие натворят. Тебе за сына своего не страшно?» – «Страшно, - искренне ответил офицер, - за сына мне, Лёня, страшно, потому ты у меня в «обезьяннике», как минимум, до утра просидишь. А там посмотрим».  «Вот правильно в народе говорят, - буркнул Лёня. - Не делай людям добра. А я детям добро сделал,  организовал матч  с бразильцами, а надо было, как в прошлый выходной  перетягивание каната между водяными и русалками».

И с меня и с начальника лагеря взяли объяснительную, внесли  наши данные в компьютер и посадили в «обезьянник». Я сидел на голом цементном полу и думал о том, что теперь я сделал всё, что мог, для того, чтобы спастись самому и спасти Володьку. Информацию обо мне внесли в милицейский компьютер, и если в настоящий момент нас кто-то ищет, то, конечно же, кинутся просматривать сводки задержаний по Северо-Кавказскому региону. Тогда меня обязательно найдут. А значит, найдут и Володьку. Но это в том случае, если нас действительно кто-то ищет. А если нет? Я не знал, что ответить самому себе на этот вопрос, и поэтому стал думать о Володьке. Как он там один в лагере? Узнал ли его боевик под слоем гуталина? А если узнал, что тогда?  Об этом, честно говоря, мне не хотелось думать.

Ближе к ночи «обезьянник» стал заполняться людьми. Едва ли не каждый из поступавших узнавал начальника лагеря. «Лёня, а ты что здесь делаешь? - следовал сначала вопрос, а затем укор. - Я тебе своего ребенка доверил, а ты сидишь здесь, да еще в таком виде». – «Зубастик Рональдо» даже не отвечал, он неподвижно сидел на бетонном полу, обхватив руками голову,  и бормотал он себе под нос: «Не делай людям добра, Лёня, не делай людям добра. Надо было, как в прошлый раз, с водяными и русалками.»

Он вновь поднял голову лишь тогда, когда его окликнули снаружи «обезьянника»: «Лёня, у тебя на территории лагеря идет настоящий бой!» – «Как бой?!» - Лёня поднял глаза на милиционера. Я тоже посмотрел на говорившего, и его лицо показалось мне знакомым. «Ба! Да это же один из «бразильцев». Это он яростнее всех упрашивал «зубастика Рональдо» съездить за водкой. Это он утверждал, что ни одного мента на дороге нет.

«Какой в лагере бой? - вскочил с пола Лёня. - Ведь там же дети!» – «А бес его знает, какой бой, - отмахнулся вошедший. - Два десантных вертолета, спецназ, окружили каких-то боевиков, сказали, что справятся без нас. Ну, пусть и справляются. А я пошел смену сдавать». – «Постой!» –  заорал ему вслед начальник лагеря. - Скажи, чтобы меня отсюда выпустили. Ведь ты же там был, ты сам был «бразильцем», мы вместе пили, ты меня, в конце концов, снаряжал за водкой. Ну, зачем мне здесь сидеть, когда в лагере бой?» Бывший «кудесник кожаного мяча» остановился, повернулся лицом к начальнику лагеря и обстоятельно объяснил: «Пили-то мы с тобой вместе и за Бразилию мы вместе с тобой играли, и за водкой я тебя снаряжал, да вот только, если ты попался, то будешь отвечать. А зачем тебя здесь держать  установит старший оперуполномоченный товарищ Парценко. Он как раз сейчас принимает дежурство». После этих слов он с достоинством вышел. «Вот сволочь!» - бросил ему вдогонку начальник лагеря. «Бой! В лагере идет бой. Ликвидируют боевиков. Значит, нас все-таки нашли!» –  внутренне ликовал я. - Ай да Шурик Смирнов! Ай да помощник депутата! Организовал все-таки расследование. Да как быстро! Молодец! Теперь уже не важно, когда меня освободят. Рано или поздно это всё равно случится.»

Я не знаю, сколько прошло времени, когда заскрипел в решетке замок и насмешливый голос громко спросил: «Ну, кто здесь Рональдинио, а кто Рональдо?» Я поднял глаза и увидел двух взрослых мужчин в штатском. Один из них в упор глядел на меня. Я встал. Он быстро подошел ко мне и обнял, обнял тепло, как нечасто, но все-таки обнимал меня отец, и скороговоркой прошептал на ухо: «Подполковник спецслужб Гладилин Платон Филиппович, отдел по борьбе с экономическими преступлениями». Для себя я отметил, что такого человека я не знал, но фамилию уже где-то слышал. Ба! Это он, Гладилин, по расчету капитана Баталина должен быть смещен, если запланированный теракт осуществится. Теракт, для оплаты которого в Эдинбург переправляют бриллианты. Вот так встреча! Затем подполковник Гладилин обратился к вошедшему с ним мужчине: «Товарищ Парценко, это тот, кого я искал. Вернее, это те, кого мы искали». Оперуполномоченный осторожно переспросил: «Вы в этом абсолютно уверены? А то смотрите, как перемазаны. Не ошибиться бы». – «Они! Они! – весело убеждал подполковник, достал из внутреннего кармана какие-то фотографии и сунул их под нос старшему оперу. - Смотри, Парценко, и вымазаны так же, и футболки на них желтые,  бразильские! Точно они». Я понял, что в руках у подполковника были снимки, сделанные юным фотокором перед матчем, в тот момент, когда мы исполняли «Боже, царя храни». Мальчуган снимал на цифровую камеру, и мои сослуживцы тут же вывели снимки принтером на бумагу. Ну, что ж, молодец фотокор!

Мы ехали в лагерь. Никакой стрельбы уже слышно не было. «Ты, признаться, умный парень, что догадался в кутузку угодить. Мы тебя по сводке задержаний нашли, - тихо шептал мне подполковник. - А еще говорили, что ты  бестолковый,  не приспособленный к нашей службе, что ты  какой-то там «завещанный». Станешь сообразительным, когда захочешь жить. Правильно я говорю? Сумеешь защитить себя,  защитишь и Родину». Я кивнул головой, а сам подумал: «А не служил ли он когда-то вместе с моим покойным отцом? Ведь именно эту мысль мне втолковывал когда-то родитель». –   «А то, что любишь театр,  тоже хорошо, - продолжал подполковник. - Видишь, как пригодилось. И пригодится еще не раз, уверяю тебя. Надо быть личностью всесторонне развитой. Ограниченные сыскные ищейки сейчас не в чести. Я тоже в театр любил ходить, правда, когда свободное время было. Знаешь, я как-то один спектакль смотрел,  на всю жизнь запомнил. Ох, и красивый же! Там про то, как одна скучающая дама влюбилась в учителя, которого наняла для своего сына. А он, учитель, дитё-дитём, всё бумажного змея в небо пускал. И знаешь, что мне в спектакле больше всего понравилось?  Финал. Все разъехались, уехал учитель, а эта дама стоит и держит в руках бумажного змея. Уже рабочие сцены декорацию всю разобрали и ушли, а она стоит. Тогда один рабочий подходит к ней и называет её по имени-отчеству, но не так, как её в пьесе звали, а, как в жизни зовут, и просит: «Отдайте, пожалуйста, змея». И она все не отдаёт и не отдаёт». – «Это «Месяц в деревне», - сообразил я, - спектакль театра «На Малой Бронной». – «Не помню. Может быть, - ответил подполковник, - но здорово!» Я вдруг повернулся к нему лицом и сказал: «Спасибо, Платон Филиппович!» Он искренне удивился: «Спасибо? За что? У нас в разведке такой закон – своих выручать. А ты, во-первых, свой, а во-вторых, как-никак впервые в такой передел попал. Представляю, что ты пережил!» Я перебил подполковника: «Тогда спасибо, Платон Филиппович, и за то, что вы меня выручили, и за то, что после всего того, что я пережил, вы говорите со мной о театре». Подполковник спецслужб положил мне на затылок свою крепкую ладонь, и у меня на душе вдруг стало спокойно и тепло, как в детстве, когда я был абсолютно уверен в том, что ничего плохого со мной произойти не может.

На футбольном поле, куда мы пришли, вернувшись в лагерь, было пусто и только у самой трибуны, той, откуда нас приветствовала вожатая, стоя лицом к которой, мы пели «Боже, царя храни», лежали четыре предмета, накрытые белыми простынями. Рука Платона Филипповича легла мне на плечо. «Я не хотел сразу тебя расстраивать».  «Володька», - моментально промелькнуло у меня в голове. Я стал всматриваться в накрытые тела, и одно из них тут же приковало мой взгляд: толстый живот, пухлая рука, рука, которой он с таким упоением рвал цветы и подносил к лицу, чтобы понюхать, к лицу, которое сейчас тоже было закрыто. «Они его узнали и взяли в заложники, - услышал я за спиной голос Платона Филипповича, - а потом отказались отпустить».

Чувствовал ли я свою вину за Володькину смерть? Где-то да, чувствовал: я оставил его в лагере одного, зная, что здесь находятся боевики, а сам вырвался. Но, с другой стороны,  я поступал тогда так, как диктовала логика событий: если не удаётся вырваться вдвоём, то надо вырваться кому-то одному для того, чтобы дать знать обо всём происходящем. Этим «одним» в той ситуации мог быть только я. Вырвись один Володька, он никуда бы не сообщил, а сгонял бы с Лёней за водкой и вернулся бы назад в западню, и даже если бы его замела милиция, то найти его по компьютеру было нельзя, поскольку искали не его, а меня. Я понимал, что предпринял единственно возможный шаг к спасению нас обоих, но легче на душе от этого у меня не становилось.

К чувству вины за Володькину смерть у меня вдруг добавилась острая боль от осознания, что я виноват ещё перед одним человеком, а он… фактически спас мне жизнь. Но об этом я расскажу подробнее.

Дело в том, что, когда в присутствии Платона Филипповича я стал хвалить депутатов, что они, мол, очень оперативно работают, подполковник сделал большие глаза и уставился на меня как на сумасшедшего, словно я, вопреки очевидному, утверждал, что солнце встаёт где-нибудь на Севере, а заходит на Юге. По этой реакции своего спасителя я вдруг понял, что мое освобождение отнюдь не следствие депутатского расследования, организованного по инициативе моего бывшего одноклассника Шурки Смирнова. Подполковник вообще не знает ни о каком расследовании. Тогда кто всё это организовал? И тут до меня дошло: это сделал второй внедренный в труппу агент. Да, да, тот самый красавец-премьер, у которого я сначала отнял роль, а затем отобрал и любовницу, а потом и вообще лишил возможности участвовать в спектакле. Он ведь из отдела, который возглавляет Платон Филиппович. Это он, когда труппа вернулась с гастролей без меня и Володьки, забил тревогу. Больше некому. Именно поэтому сотрудники подполковника Гладилина нашли нас, во-первых, предельно быстро, а во-вторых, двигаясь по нашим следам, вышли сначала на лагерь бой-скаутов, а уже затем обнаружили меня в отделении милиции. Если бы нас искало гражданское ведомство, действовавшее, например, по депутатскому запросу, то всё было бы наоборот: сначала в ментовке обнаружили бы меня по сводке задержаний и лишь от меня узнали бы, что в оздоровительном лагере находятся боевики.

Это первое обстоятельство, которое вытекало из того, что моим избавителем являлся бывший премьер моей труппы. А второе обстоятельство, которое из этого вытекало, было уж совсем грустным: по возвращении в Москву я снова остаюсь без женщины. Алия ко мне не благосклонна, да и я не смогу миловаться с той, что заодно с людьми, которые пытались меня угрохать. К исполнительнице роли Лауры, Маргарите Львовне, я больше не прикоснусь. Пусть ею полновластно владеет премьер, если она ему так нравится. Жаль, что я извиниться перед ним не смогу,  это будет означать, что я его вычислил как сотрудника спецслужб. А этого делать нельзя.

Итак, на повестке дня вновь появляется Янга. И в самом деле, что это я вдруг решил её бортануть? Отличная девчонка! Ну, просто получилось так: сначала меня посетили неприятные мысли о смерти, о молодой вдове, потом возникло нежелание этой смерти, а следовательно, и вдовы, да тут еще подвернулась Алия. Ну, не повезло девушке. Зато сейчас есть возможность всё исправить, а главное, что и желание такое есть. А что, возьму да и вправду женюсь на Янге и не потому, что мне нужна вдова, чтобы на могиле анютины глазки сажала, а наоборот, для того, чтобы вместе жить и сажать анютины глазки на приусадебном участке. Дача, слава Богу, от родителей мне досталась. А что, вот вернусь, куплю букет цветов, накрою стол, надо бы вина с собой захватить с Кавказа, настоящего домашнего. Отпраздновать, так сказать, помолвку. Кстати, а есть ли мне что надеть на такой торжественный случай? И тут я вспомнил о фирменных джинсах, оставленных мной на базе под присмотр инструктора Павла. Джинсы стоили ровно половину моей зарплаты - вторых таких в ближайшее время мне не купить. Я подумал, что теперь надо сделать всё для того, чтобы спасти свой гардероб.

«Платон Филиппович, - обратился я к руководителю антитеррористической операции. - Я тут собрался своей девушке предложение сделать, а джинсов хороших нет».  – «Так что мне тебе джинсы купить?» - удивился подполковник. «Да нет, - стал объяснять я, - джинсы у меня есть, но они… как вам объяснить, они в руках у террористов. Они на базе в конце "партизанской тропы"». Глаза военного возмущенно блеснули: «Так сколько своих людей я должен за твои штаны положить?» - холодно спросил он. «Думаю, что ни одного, - ответил я. - Там на базе всего один человек и есть, инструктор Павел. Да и тот сопротивления не окажет. Да и обезвреживать-то его не надо. Он не боевик, он у них «принеси, подай». Мне бы только джинсы назад забрать, а то предложение девушке делать не в чем. Зарплата, сами знаете, какая маленькая. Глаза подполковника внезапно повеселели. «Про твою зарплату я знаю. Поэтому слушай мою команду, - обратился он к присутствующим. - Подготовить десантный вертолет и группу захвата! Мы своего сотрудника в торжественный момент без штанов не оставим».    

Когда вертолет долетел до базы, то первый, кого я увидел, был инструктор Павел в моих новых джинсах.

«Ты что это в мои штаны вырядился?» – набросился на него я, когда мы десантировались с автоматами наперевес. - Я тебе что, их подарил? Я их здесь на хранение оставил».

Инструктор, глядя на военный вертолет и вооруженных людей в масках, растерянно залепетал:

- Да ведь оттуда, куда тебя повезли, ни один еще не вернулся.      

- А я вернулся.

Свои джинсы, конечно, я заставил инструктора снять. Пока он разоблачался, я злобно шипел: «Что вы за люди? Одно ворье. Святой отец и тот кошелек спер». –  «Это Петруха, что ли? - поинтересовался инструктор.  - Так он вовсе не святой отец. Он - местный алкаш. Все из деревни разъехались, а ему ехать некуда, вот он рясу в храме нашел и выдает себя за священника, чтобы у туристов или выпить попросить или деньги на храм». Павел еще сбивчиво что-то говорил про трудности жизни в горах. Десантный вертолет взмыл вверх, оставив его стоять на лужайке в одних трусах.

«Ну, а теперь поговорим о делах», - первое, что  услышал я от своего избавителя, когда вновь предстал перед ним, сжимая в руках свои новенькие фирменные джинсы. Платон Филиппович смотрел на меня серьезно. В его глазах нежная забота обо мне сменилась на жесткое требование беспрекословно исполнять всё, что мне предстоит услышать. «Итак, запомни, Антон, ты меня никогда не видел». Я послушно кивнул головой, но тут же подумал: «А как в этом случае, я объясню своему начальству факт моего спасения? Как объясню труппе гибель Володьки? А может быть, и не придется ничего объяснять: может быть, оба моих начальника уже арестованы, а спектакль закрыт,  ведь он был лишь ширмой для транспортировки алмазов». Об этом я немедленно спросил у сидевшего напротив меня подполковника. «Нет, оба твои начальника пребывают на свободе и в добром здравии. Правда, тебя отсюда они не ждут, - насмешливо ответил Платон Филиппович. - Да и спектакль закрывать рановато. Во-первых, потому что я его ещё сам не видел. (Подполковник еще раз, но уже по-доброму усмехнулся.) А во-вторых, без этого спектакля нам этих двух друзей, Баталина и Можарикова, за руку не поймать. Поэтому до поры до времени всё будет идти так, как они спланировали. Исключением из их планов станут только твоё возвращение в Москву  в театр и на службу. Поэтому тот факт, что ты остался жив и вернулся назад, для них должен выглядеть как случайность». – «Какая же это случайность, - изумился я, - если из лап боевиков меня вытащили со спецназом?» Глаза Платона Филипповича вдруг стали строгими: «Повторяю: ты меня никогда не видел. А Баталину озвучишь такую версию. В местное отделение ФСБ поступил звонок: молодежно-оздоровительный лагерь захвачен террористами, взяты заложники. Местный спецназ успешно провел операцию по ликвидации бандформирования и освобождению заложников… правда, не всех. Но тебя-то в лагере в этот момент вообще не было. Ты в ментовке был. Поэтому освобождали не тебя, а детей. Про тебя вообще вспомнили случайно  и то лишь потому, что ты уехал из лагеря накануне его захвата вместе с его начальником. Опять же, хватились начальника, а не тебя. Ясно?» Я утвердительно кивнул головой. Подполковник продолжал: «Чтобы твоим двум шефам не на чем было тебя поймать, рассказывай всё, как было на самом деле. Шёл по туристскому маршруту. Получил травму, оказался на базе, оттуда отвезли на море. На море какой-то чудак предложил покататься на микроавтобусе. Поехали. Вышла ссора с какими-то местными - пришлось скрываться на молоковозе. Кстати, а почему вы из молоковоза выскочили?» – «Я засмущался: «Ну, как вам объяснить, товарищ подполковник, расстройство желудка  - молока попили натощак». – «Прекрасно!  воскликнул Платон Филиппович. - Вот так своим и рассказывай. Главное, побольше бытовых деталей, чтобы было видно, что ты не врешь. Значит, присели в кустики, молоковоз не стал ждать. Тогда пошли куда глаза глядят и оказались в спортивно-оздоровительном лагере. Ну, а уж о том, как тебя менты загребли, расскажешь подробно во всех деталях».

Взгляд Платона Филипповича потеплел: «Понимаешь, Антон, будь моя воля, я бы тебе после всего пережитого отпуск дал.  Поехал бы на море или куда-нибудь в Подмосковье. Но сейчас вывести тебя из игры намного опаснее, чем в ней оставить. Опаснее для тебя же самого. То, что ты не убит, они уже знают. Так что лучше, если твое спасение будет выглядеть как случайность, а не как часть моей контригры. В противном случае мы и их взять с поличным не сможем, и тебя не убережем… и остановят операцию, с чем  тогда останемся?  С тем, что какой-то чудак подменил в театральном реквизите бутафорские бриллианты на настоящие. Это не повод для ареста, не доказательство финансирования готовящегося теракта существования антиправительственного заговора. Бриллианты должны пойти по намеченному пути и уж тогда…». Подполковник не стал развивать мысль дальше. «Короче, Антон, скорее всего, из труппы они тебя не выведут, значит, ты всё время будешь находиться рядом с этой злополучной брошью. Делай правильные шаги. Ты, я смотрю, парень с головой, несмотря на то, что  «завещанный». У меня всё. Вопросы есть?»

Вопросов у меня не было.

В сочинском аэропорту я купил вино, купил для нас с Янгой, купил у какой-то бабушки. «Настоящее вино, домашнее, делала для себя, - нахваливала свой товар старушка. - Честное слово, будешь пить и меня вспоминать». В самом деле, эту бабушку и ее вино я долго ещё не забуду. Но об этом потом.

В самолете, узкой «стотридцатьчетверке», я сидел у прохода, меня то и дело задевали то снующие пассажиры, то бортпроводницы, но ни одно, даже самое грубое прикосновение не могло вывести меня из мечтательного состояния. Нет, я не думал о том, как продолжу свое присутствие в спецоперации с бриллиантами, я не думал о том, какие сделаю правильные шаги, на которые намекал мне Платон Филиппович. Я думал о том, как по возвращению позвоню Янге и наконец-то приглашу её к себе, как накрою «поляну». Вино у меня уже есть, осталось купить закусон. (Не варить же опять вермишель! Нет, я ни за что не буду варить вермишель!) Мы, как полагается, отметим мое возвращение (для меня  воскрешение) и наше примирение (хотя мы и не ссорились). В этот момент я явственно понимал, что никого ближе Янги,  этого человечка,  на целом свете у меня нет. В салоне прозвучало приветствие командира корабля, пилота первого класса, какого-то заслуженного летчика. Я не вслушивался в то, что он говорил, но его голос, мягкий баритон, пришелся как нельзя кстати  – он добавил теплоты и комфорта в мои мечты.

Уверен, что Янга обрадуется тому, что мы снова вместе, и тому, что мы скоро будем жить семьей и ей не надо будет каждый вечер что-то сочинять своим родителям, где она пропадает и почему не хочет есть, особенно вермишель. А потом она наконец поступит в институт…  Ну, что же, всё в моей жизни даже очень ладненько срастается…

В этот момент меня толкнули в плечо, да с такой силой, что моментально вывели из состояния сладких грёз. Я поднял глаза… и обомлел. Держась за спинку моего кресла, стоял пилот. Синяя отутюженная лётная форма, накрахмаленная сорочка, галстук, лычки на плечах, да ещё какой-то знак отличия на груди. Уж не сам ли это командир корабля? Но почему тогда от него так сильно пахнет водкой? Разве пьяными летают? Нет, я видел пьяных за рулем автомобиля, но пьяный за штурвалом самолета  мне такое и в голову не могло прийти. Я во все глаза уставился на пьяного летчика и тут я заметил, что он еле-еле держится на ногах, и то лишь благодаря тому, что вцепился пальцами в спинку моего кресла. Но вот его пальцы разжались, он сделал шаг вперед… и упал в проходе. Салон самолета ахнул, как один человек, и наступила гробовая тишина. И в этой тишине раздался отборный мат и мольбы лежащего на полу пилота: «Вася … твою мать, я здесь упал. Брось ты там всё. Иди, помоги». На крик никто не отозвался. Я подумал: «Безобразие! Пьяный командир корабля». И тут же в душе возник страх: «А как мы долетим? Как будем садиться?» И тут пришла спасительная мысль: «Но ведь командир-то не один, в кабине кроме него еще два или три человека. Они-то наверняка трезвые, они-то пилотируют  лайнер, они-то и посадят его в московском аэропорту «Внуково». У меня отлегло от сердца, и стало даже весело, я представил, как буду рассказывать Янге, как летел из Сочи в Москву в самолете с пьяным в доску командиром экипажа, каких натерпелся страхов и как всё кончилось хорошо.

Но в следующий момент мне уже не казалось, что эта история хорошо закончится. Видимо, крик лежащего в проходе пилота был, наконец, услышан, шторка в носовой части салона раздвинулась, и из-за неё показался такой же человек в лётной форме, накрахмаленной сорочке, с многочисленными лычками на плечах… и пьяный в дым. Он, спотыкаясь, цепляясь за спинки кресел, едва-едва добрался до того, кто лежал в проходе на полу и стал предпринимать попытки его поднять. При этом между ними имел место такой диалог. «Козел, куда тебя понесло?» – спрашивал тот, кто пришел на помощь. «Я в туалет», - отвечал лежащий. «Мы не дойдем с тобой в туалет. Пошли обратно», - молил спасатель».  «Нет, Вася, я хочу в туалет», - тупо отвечал тот, кто лежал в проходе. Вася предпринял отчаянную попытку поднять товарища   и сам рухнул на него сверху. Теперь они оба, отчаянно матерясь, стали звать какого-то Алика. Шторы в носовой части салона раздвинулись, и из-за них появился тот, кого, видимо, звали Алик. …Он был пьянее этих двух, вместе взятых. Поэтому, как только его пальцы отцепились от шторы, он тут же рухнул в проход. Вся троица на четвереньках поползла в хвостовую часть салона, где располагались туалеты, и скрылась в них.

Всё это время в салоне царила гробовая тишина, и вдруг кто-то спросил: «Сколько в кабине пилотов?» Кажется, три», - ответили ему. «И все три  пьяные в дым. Это конец. Мы не сядем», - констатировал первый голос. «Нет, пилотов, кажется, четыре», - обнадеживающе сказал ещё один из пассажиров. «Ну, и что, что четыре? –  возразили ему. - Четвертый наверняка такой же, как и они». – «А тогда почему мы летим, если весь экипаж пьяный?» - поинтересовалась какая-то девушка. «Мы летим в режиме автопилота», - мрачно ответил ей мужской голос. «Значит, лететь все-таки можно!» - обрадовалась девушка. «Лететь-то можно, - объяснил ей тот же мрачный голос, - а вот сесть в этом режиме нельзя.»

«Как всё глупо, - вдруг подумал я. - Побывать в стольких переделах, можно сказать вырваться живым из лап смерти и все равно, в конце концов, погибнуть из-за каких-то пьяных идиотов».  Мне вдруг стало безумно жалко своей мечты, которой я предавался с той минуты, как сел в самолет. Не будет Янги, не будет накрытой «поляны», не будет домашнего вина, которое мне даже разрешили везти в салоне. «Но почему всё сложилось именно так? Почему я должен погибнуть? - стал размышлять я, и тут мне буквально стукнула в голову мысль, - А почему я не погиб ни на «партизанской тропе», ни на базе боевиков, ни в лагере бой-скаутов? Да потому что я каждый раз что-то предпринимал для того, чтобы избежать смерти. Я боролся за свою жизнь, поэтому, вопреки всему, я живу. Значит, надо бороться и сейчас. Надо что-то предпринять. Но что? Что я могу предпринять в этом герметичном гробу, летящем на высоте десять тысяч метров?» И вдруг меня осенило. Я встал с кресла и обратился к пассажирам в салоне: «Господа! Может быть, среди вас есть кто-нибудь, кто умеет управлять самолетом?» Ответом мне было гробовое молчание. Я не сдавался: «Может быть, есть человек, который хотя бы знает, почему самолет летает, знает, как он устроен?» Отозвалась одна старушка в очках с толстыми стеклами. «Я – преподаватель черчения авиационного колледжа. Начертить на бумаге самолет я смогу».   «Начертить – это хорошо, - ободрил я старушенцию.  Но вам придется самолет посадить». Лицо старушки стало белым как полотно. «Я не могу взять на себя такую ответственность, - лепетала она. - В салоне люди. Это грех  всех угробить, А я верующая…». - «Грехи я вам отпущу,- раздался вдруг зычный голос с последнего ряда, - прямо сейчас. Так что сажайте лайнер». Я присмотрелся и увидел на последнем ряду мужчину в черной рясе. По салону понеслось: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа…». – «Да как же так?» - суетилась старушка. Но со всех сторон её подбадривали: «Ничего! Смелее надо быть! Мы в вас верим! Сажайте лайнер». - «Да у меня зрение слабое, - вяло сопротивлялась она. -  Я и аэродрома-то с высоты не увижу». – «А мы вам молодого человека в помощь дадим, - люди показывали на меня, - вот берите его в помощники и занимайте место у штурвала». Нас двоих стали подталкивать вперед по проходу. «Да кто же нас в кабину пустит? - вдруг спохватилась бабка. - Кабина закрыта изнутри». – «Пустят! Ещё как пустят! - раздались голоса. - Мы сейчас стюардесс вызовем, они пустят».

Пассажиры стали один за другим  нажимать на кнопку вызова бортпроводника. Стюардесса вынырнула из-за занавесок и стала растерянно метаться между кресел, не зная, к кому именно из пассажиров подойти.  Её ухватила за руку какая-то нервная дамочка. «Товарищ бортпроводник, пассажиры требуют, чтобы с этого момента место у штурвала заняли вот эта пожилая женщина  и молодой человек. А ваш экипаж пусть убирается оттуда к чертовой матери! Немедленно откройте им доступ в кабину пилота!» В салоне стали кричать: «Откройте им доступ! Немедленно откройте!» Глаза стюардессы стали круглыми, как блюдца. «А что они там поймут, в кабине? - пролепетала она. - Там два штурвала, одних приборов сто двадцать девять…». «Они-то как раз и поймут!» –  закричала нервная дамочка.  Они-то трезвые!»  «А мы?» - изумленно спросила бортпроводница. «А вы все пьете на борту!» - ответили пассажиры едва ли не хором, а кто-то один добавил: «А потом экипаж тошнит в туалете, а самолет сам летит, куда Бог пошлёт». «Мы пьем?! - возмутилась девушка. - Да как вам не стыдно! Пойдите,  посмотрите: экипаж трезвый, все на своих местах. Это же надо такое придумать!» «Мы вам не верим! –  категорично заявила нервная женщина. - Вы, наверное, тоже пьяная. Сейчас мы создадим инициативную группу и проверим, что происходит в кабине. И если что-то не так, то за штурвал посадим своих представителей». – «Проверяйте!» - фыркнула бортпроводница и ушла за шторки.

В инициативную группу вошли  я, преподавательница черчения и нервная женщина. Я, как мужчина, шествовал впереди процессии, и поэтому именно я раздвинул шторки. Раздвинул и обомлел. На небольшом пространстве между пассажирским салоном и кабиной пилотов находилось, наверное, с десяток людей в лётной форме и абсолютно пьяных. Они стояли, держась друг за друга, в руках было несколько открытых бутылок водки, которые передавались по кругу, вслед за ними передавались батон хлеба и большая бутыль минеральной воды. Летчики были явно смущены нашим появлением и поэтому, глупо улыбаясь, говорили: «Здрасьте!» Бортпроводница провела нас сквозь их строй, постучала в кабину, кабина открылась и девушка демонстративно указала на четырех сидящих на своих местах членов экипажа: «Вот смотрите: все на своих местах и все трезвые». В подтверждение ее слов все члены экипажа дружно дыхнули в нашу сторону. «Ну, что, убедились?» - спросила бортпроводница и закрыла кабину.

«А это кто такие?» - спросила нервная женщина, оглядывая находившихся вокруг мужчин в лётной форме. Один из них, невысокого роста, синеглазый, ответил: «А мы с экзаменов возвращаемся. Сдавали на первый класс. Тут лётная школа такая есть, в народе называется «шалопаевка»… Его перебил рослый кареглазый шатен: «А что такое «летчики возвращаются»?  Это денег нет и всегда пьяные». «Но что самое интересное, - перебил его уже синеглазый, - на билеты денег нет, а на водку и хлеб есть всегда. А водичкой уже девчата угостили. Хотите, мы и вам нальём?» Кареглазый здоровяк уточнил: «Не воды нальём  - водки». Пожилая преподавательница черчения, видимо, от радости, что ей теперь не придется сажать самолет,  и не брать грех на душу, - вдруг отчаянно махнула рукой: «Наливайте!» Ей тут же поднесли пластиковый стакан, наполненный до половины. Бабулька опрокинула его, как за себя. Налили и мне. Нервная женщина тоже выпила.

Когда мы вернулись в салон, на ходу закусывая хлебом, пассажиры смотрели на нас вытаращенными глазами. «Ну, как там?» - спросили преподавательницу сразу двое мужчин, сидевших на последнем ряду рядом с батюшкой.  Бабулька уставила на них подслеповатые глаза, дожевала хлеб и уверенно ответила: «Наливают всем!» Но затем спохватилась и добавила: «Не волнуйтесь, мужики. Всё под контролем».

Еще тогда в салоне самолета я почувствовал, что в этом нелепом происшествии с пьяными летчиками таится какая-то насмешка надо мной. Да, я снова бросился отчаянно бороться за жизнь, как делал это в театре, на «тропе», в лагере бой-скаутов, но вместо заслуженной победы, как в прошлые разы, меня ждала насмешка судьбы. «Это что-то да значит, - подумал я.  Просто так такие казусы не происходят. Наверное, что-то предупреждает меня, что один из моих планов должен завершиться нелепым провалом. Но какой из них? Попытка спасти свою жизнь? Попытка сорвать операцию моего начальства? Или попытка восстановить мои отношения с Янгой? Как узнать наперед?»

Узнать было невозможно никак, и тогда я решил: пусть покажет время.

Первый тревожный звонок прозвучал тогда, когда я решил попробовать на вкус привезенное мною вино.  Сойдя с трапа самолета, я решил, что не пойду в этот день представляться моему начальству. Я просто пока не готов спокойно глядеть в глаза капитану Баталину и старлею Можарикову, тем, кто распорядился меня убить. К этому моменту надо как следует подготовиться. Я решил, что остаток дня я проведу с Янгой. Я позвонил ей прямо из аэропорта. Она опешила: «Вот не ждала! Ты что, с того света, что ли?»  «Почему с того света?» - удивился я. «Потом расскажу» - ответила Янга и обещала прийти.

По дороге я купил каких-то закусок (забыл сказать, что на прощанье Платон Филиппович снабдил меня деньгами), накрыл стол и стал думать, в чем подать вино: пластиковая бутылка, в которой оно было продано, никак не соответствовала торжественности момента. Я нашел какой-то хрустальный графин, оставшийся ещё от матери. Он был весь в пыли, но я тщательно его отмыл и перелил туда вино, а переливая, конечно, не удержался, чтобы не попробовать. У меня скривило рот – это был чистый уксус. Я тут же вспомнил эту пожилую женщину, которая увещевала меня в том, что я покупаю самое вкусное вино на земле, что оно принесет в мой дом радость, а в жизнь  счастье, и почему-то подумал: какие же вы, бабушки, разные! Где-нибудь в Пскове или в Иванове бабушки открытые, чистые. Сами недоедая, они никогда не посмеют продать какую-нибудь гадость, да еще при этом пожелать счастья. А вот на Кавказе совсем другие бабушки. Ну, что же, Бог вам судья, вороватые кавказские старушки», - с горечью подумал я и что есть сил побежал в магазин уже за нормальным вином.

По дороге меня обожгла мысль: не будет ли облома с Янгой? В аэропорту я купил вино исключительно для неё, нелепая история с пьяными летчиками произошла тогда, когда я думал о нашем примирении. Но с точки зрения житейской логики облома быть не должно. В самом деле, откуда ему взяться, облому? Ведь она была так счастлива, когда я предложил ей выйти за меня замуж. Неподдельно счастлива! Я вернулся домой, успокоился и стал мечтать, как обниму свою щупленькую Янгу, и она в ответ страстно прильнет ко мне своим горячим хрупким телом.

В дверь позвонили. Уже по звонку я понял, что за дверью стоит моя невеста. Я широким движением настежь распахнул дверь. Наверное, именно так в этот момент я распахнул свою душу навстречу этой девушке, предлагая войти не только в дом, но и в мою жизнь. Но Янга, к моему удивлению, топталась на пороге и не спешила проходить. Поймав мой удивленный взгляд, она сказала: «Нет, я пришла только для того, чтобы убедиться, что с тобой всё в порядке: что ты здоров, а главное, жив». И тут я вспомнил, что и по телефону Янга тоже упомянула о том, что я звоню с того света. И вот опять в её словах промелькнуло, что меня уже не должно быть в живых. Интересно, откуда у неё эта информация? Где я работаю, она не знает. У себя на службе я тоже о Янге не распространялся. Допустим, что за мной в последнее время следили. Но какой смысл сливать этой девушке информацию о моей смерти? Неужели и она стала частью игры капитана Баталина? В этом случае надо всё подробненько выяснить.

И я в одно мгновение из страстного любовника, а то и будущего мужа, превратился в дознавателя. «Ну, может быть, ты все-таки пройдешь?» - произнес я таким вежливым тоном, что любой мало-мальски воспитанный человек просто не мог после этих слов не пересечь порога. Янга, естественно, клюнула на этот трюк и, после того, как она оказалась в прихожей, я тут же закрыл за ней дверь на ключ и мысленно поклялся себе, что не выпущу её отсюда до тех пор, пока не узнаю, из каких источников ей известно о том, что меня в настоящий момент не должно быть в живых. «Может, ты теперь и в комнату пройдешь? –  предложил я. - Не в прихожей же убеждаться в том, что я здоров, а главное, жив». Янга кивнула головой. Но когда она увидела накрытый стол, а главное, наше «лежбище морских котиков» с сияющим чистотой бельем, она, как вкопанная, застыла на пороге. В этот момент я подумал, что информация о моей кончине – дело рук не капитана Баталина, а кого-то другого.

Я не стал настаивать на том, чтобы девушка прошла дальше, а задал вопрос прямо в лоб: «Откуда ты знаешь, что в настоящий момент я должен быть мертвым?» Я знал, что Янга не умеет врать, она или не скажет ничего, или скажет правду. Но то, что я услышал потом, шокировало меня, шокировало своей подлостью, а главное, нелепостью, именно нелепостью, которую предвещали мне события, имевшие место в этот день. Короче, на мой вопрос Янга многозначительно ответила: «Есть люди, они сказали, что ты мертв».  «Что за люди? –  я сыпал вопросами так, словно разговариваю не со своей невестой, а веду допрос в следственном изоляторе ФСБ. - Откуда ты их знаешь? Имена? Адреса? Явки?»  «Ну, существуют же такие люди, которые могут видеть на расстоянии, заглядывать в будущее…», - начала сбивчиво говорить Янга. «Провидцы, что ли?» - перебил я. «Да, потомственная ясновидящая. Её зовут Пелагея. Она-то и сказала мне… - девушка вдруг заплакала и прислонилась к косяку двери. - Помнишь, когда я от тебя ушла, я потом через день или два вернулась. Звонила в дверь, звонила на мобильный,  никто не отвечал. Вот я при помощи ясновидящей и решила узнать, что с тобой». Я вдруг сердцем заподозрил что-то неладное. «Откуда ты её знаешь, эту ясновидящую?»  «Мне дали её телефон». – «Кто?» Янга молчала. И тогда я сам, не зная почему, выпалил: «Либерман?» Янга густо покраснела и сказала: «Да».

Я мог бы уже в эту минуту закончить разговор: мне всё стало ясно. Моя невеста не могла скрыть на работе того, что сильно расстроена. Её шеф, этот самый Либерман, поинтересовался причиной. Янга рассказала о моем исчезновении, и хитроумный шеф решил воспользоваться ситуацией: дал телефон своей знакомой, занимающейся оккультизмом. Естественно, что ясновидящую накануне он проинструктировал надлежащим образом. Вот так и вышло, что я мертв. А дальше?  А дальше мужчина утешил «малолетнюю вдову», как это сделал дон Гуан в моем спектакле. «О, вдовы, все вы таковы!» - всплыла вдруг в моей памяти реплика Лепорелло. Нелепо! Как всё нелепо!

Повторяю: я мог бы закончить разговор, но мне хотелось испить до дна эту горькую чашу, мне захотелось, чтобы моя невеста сама сказала мне о своей измене, поэтому я подбодрил её: «Ну, вот видишь, ясновидящая ошиблась,  я жив». Я обнял Янгу за плечи и предусмотрительно повлек, но не к столу, а к «лежбищу морских котиков». Она отпрянула: «Нет, Антон, я не могу!» Я сделал большие глаза: «Что ты не можешь?» Она смутилась, подбирая слова: «Я не могу сидеть на двух стульях сразу». И уточнила: «Я не могу спать сразу с двумя мужчинами…». Она действительно не умела врать.

Итак, после происшествия с Янгой я констатировал, что остался на Земле совсем один. Один под пристальным взглядом двух своих шефов, Баталина и Можарикова, которые вознамерились во что бы то ни стало меня убрать. Конечно, убить себя я им не позволю, но потом, когда я буду вне опасности, неизбежно возникнет вопрос, для чего мне жить, для кого мне жить? И на последний вопрос у меня сейчас нет ответа. Про Янгу я как-то сразу забыл: не было желания ни возвращать её, ни выяснять отношения с Либерманом. Недаром говорят: «Все, что  ни случается,  – к лучшему.  Видимо, в самом деле, это не мой человек  пусть она будет свободна, пусть идет на все четыре стороны. В мыслях почему-то неожиданно появилась Марго,  усталая взрослая женщина. С ее появлением я вдруг почувствовал, как устал сам за эти два с лишним месяца, пока длится операция с бриллиантами. Я подумал, почему бы мне всерьез не сойтись с ней? Но я тут же решительно сказал себе: «Нет! Ее любит премьер, человек, которому я обязан жизнью. Я не могу отплатить ему неблагодарностью. Я буду справляться сам со своими проблемами: с усталостью и с одиночеством. С усталостью я справлюсь просто. Закончится вся эта кутерьма и я уволюсь из органов, поеду на дачу и отосплюсь. А с одиночеством? Может с ним и не надо справляться? Может надо научиться жить в этом состоянии? Что ж, если надо, то я научусь.

И тут в моей голове словно раздался щелчок: «А на какие шиши ты будешь жить, если уволишься из органов? Мне сразу стало грустно от этой мысли. Я представил, какое нищенское существование я буду влачить, как буду вынужден собирать бутылки и жестяные банки, а главное, во всем себе отказывать, даже в креветках, а можкт быть и в вермишели. Мне вдруг стало больно от такой перспективы.

Но нет худа без добра – боль рождает озарение. Меня озарило: а зачем мне собирать бутылки? Во-первых, я никогда не хотел служить. Это отец засунул меня в «сапоги», посчитав оболтусом. А во-вторых, я - не оболтус. Я в этом убедился в течение двух с половиной месяцев борьбы за жизнь. Я вышел сухим из воды там, где сложили головы профессиональные бойцы. Вон сколько их лежит на «партизанской тропе», а я жив. Так неужели я со своим умом, интуицией и везучестью не смогу достойно устроиться на гражданке? Неужели не смогу зарабатывать достойные деньги, чтобы кормить всего лишь одного себя?  Конечно, смогу! Воодушевленный, я заходил по комнате.

Но как я смогу заработать деньги, когда уйду из органов? Что я умею делать? Оказалось, что я умею ставить спектакли. Но из театра меня тут же уволят, как только закончится спецоперация. А чем живет основная предпринимательская братия?  Торговлей. Тогда что я смогу продавать? Вернее, что у меня есть такого, что я смог бы продать? Наверное, ничего.

И вдруг я вспомнил: у меня есть запись разговора капитана Баталина со старшим лейтенантом Можариковым на предмет готовящегося теракта, запись, сделанная в фойе театра. Есть видеозапись, из которой ясно, кто именно участвует в антигосударственном заговоре. Правда, всё это сейчас находится у Шурки Смирнова, но что-то внутри подсказывало мне, что эту запись легко будет у него забрать. Другое дело, кому я смогу продать эти материалы? Кто мне за них хорошо заплатит? Не родное же ведомство, в конце концов! – А может быть и оно. А может быть какая-нибудь радиостанция или телеканал. Или человек, который держит специальный сайт. Словом, у меня есть товар, который можно превратить в деньги. На эти деньги я и буду жить, одинокий и гордый. Да, да, я твердо решил жить один: не возвращать Янгу, не затгрывать с Марго и, конечно же, на пушечный выстрел не подходить к Алие.

У меня словно камень упал с души: я отчетливо увидел свое будущее, а главное, я увидел, что путь к будущему был открыт.

Я уже не боялся своих шефов, тех, кто хотел меня закопать на «партизанской» тропе, и, конечно же, помнил, что завтра мне предстоит встреча с ними.

Нет, то, что я соприкасался с театром, сейчас здорово мне помогло. Умение лицедействовать - изображать то, что не чувствуешь, в отдельные моменты жизни это великая вещь. Я это к тому, что, когда я утром пришел на службу, то первое, что сделал, это с порога бросился на шею своему начальнику со словами: «Уж и не думал, что свидимся! Как я рад вас видеть, товарищ капитан!» Правда, на то, чтобы еще и поцеловать его гладко выбритую щеку, моих способностей к перевоплощению не хватило. То же самое я проделал и со старлеем Можариковым. Не знаю зачем, наверное, исключительно ради хохмы, я прихватил с собой пластиковую бутылку того якобы вина, которое мне впарила в сочинском аэропорту вороватая кавказская бабушка, и которое я вчера не мог поставить на стол своей теперь уже бывшей невесте. «Товарищи! Надо отпраздновать это знаменательное событие: мы опять вместе», - заявил я, выставляя на стол бутылку с уксусом. Оба мои начальника, капитан и старлей, беспрекословно достали из шкафа стаканы, и я налил в них эту вонючую дрянь,  сувенир с Кавказа,  себе на донышко, а своим начальником до краев. Мы чокнулись, я лишь помочил губы и начал рассказывать подробно шаг за шагом всё, что происходило со мной с того момента, как играл спектакль перед залом боевиков, и, заканчивая тем, как попал в милицию под видом бразильского форварда Рональдинио. Я прерывал свой рассказ лишь для того, чтобы подбодрить свое начальство лишний раз отпить из стакана. «Пейте, пейте за мое возвращение!» - говорил я, и они оба послушно делали глотки. Когда их емкости опорожнились, я немедленно разлил им то, что еще оставалось в пластиковой бутылке.

Как впоследствии мне сообщили, вечером у старшего лейтенанта Можарикова открылась язва, и его увезли в больницу. «Ну, хоть какая-то компенсация за то, что я вытерпел по их вине», - без сожаления подумал я.

Но больница была потом. А сейчас оба мои начальника внимательно слушали мой рассказ, охали, переглядывались, слушали вновь, стараясь понять, как же все-таки произошло, что я снова здесь. Больше всего ругательных слов, конечно, досталось медведю, который, как я уже догадался сам, своим нападением спутал всю безупречно спланированную операцию моего исчезновения на «партизанской тропе».

По выражению лиц обоих офицеров я видел:  они мне верят, верят в то, что мое возвращение – результат цепочки нелепых случайностей, они и не подозревают, что я проник в их замысел – переправить с моей труппой бриллианты в Эдинбург, и теперь веду собственную контригру.  Обняв еще раз обоих своих начальников, я подумал: «Какая всё-таки полезная вещь – театр!» Мне пожелали успеха на международном фестивале, из чего я понял, что получаю возможность продолжить осуществлять свои замыслы.

В чем они состоят? Ну, конечно же, в том, чтобы заменить бриллианты, но теперь уже с настоящих  на искусственные. Я размышлял так: если на Запад попадут фальшивые драгоценности, их будет нельзя превратить в те деньги, которые потребуются для оплаты теракта, готовящегося уже у нас в стране. Таким образом, диверсия будет сорвана. Правда, из того, что я предотвращу диверсию, вовсе не вытекает, что моя собственная жизнь будет в безопасности. Для того чтобы спокойно спать, нужно, чтобы Баталин и Можариков оказались или за решеткой или в морге. Это не в моих силах. Я не могу арестовать двух собственных начальников, а уж тем более не могу безнаказанно убить их. Что делать? Придется доверить это моему спасителю  подполковнику Гладилину. Тогда мне следует оказать ему посильную помощь. В чем она должна заключаться, я уже знал.

Оказавшись в театре, я, конечно, первым делом предложил почтить минутой молчания память нашего актера, а затем сделал тот «умный шаг», на который мне намекал на Кавказе Платон Филиппович: на роль Отшельника, которого играл погибший Володька, я назначил не кого-нибудь, а премьера труппы,  второго внедренного офицера спецслужб, сотрудника отдела по борьбе с экономическими преступлениями. «По крайней мере, - подумал я, - так, подполковнику Гладилину будет легче контролировать ситуацию.»

Контейнеры с реквизитами оказались закрытыми и опломбированными - в связи с отъездом в Эдинбург. Так мне объяснил заведующий постановочной частью. Поэтому заменить бриллианты в броши прямо в Москве не представлялось возможным. Контейнеры вскроют только в Шотландии. Значит, произвести замену можно будет только там. Но будет ли у меня достаточно времени для того, чтобы ковыряться с брошью – выковыривать одни камни, настоящие, и ставить другие, фальшивые?  А вдруг не будет. Тогда всей затее конец. А что, если подменить целиком всю брошь? Изготовить новую брошь,  с уже фальшивыми драгоценностями, например, с фианитом, и подменить старую либо накануне спектакля, либо прямо по ходу него. Это секундное дело. Быстро изготовить брошь  не проблема,  умельцев хоть отбавляй. Только плати. Проблема,  откуда взять изображение этого изделия, на основании которого мастер будет делать фальшивку. И вдруг я сообразил: надо перерыть фото-архив театра. Наверняка эта брошь фигурировала на сцене,  и не раз и, конечно же, в какой-нибудь исторической постановке. Кстати, какой был последний спектакль с использованием средневековых костюмов?  Ба, «Ромео и Джульетта»!  Тот спектакль, в котором Марго добилась главной роли, методически потчуя слабительным средством режиссера-постановщика. На ком в этой пьесе могла быть такая вещь, символизирующая богатство и знатность?  - Либо на отце Джульетты, либо на доже Вероны. Открываем архив, смотрим: на отце Джульетты броши нет, а вот на доже Вероны брошь тут как тут. Да ещё как хорошо видна! Снимок сделал телеобъективом с прекрасным разрешением, цветоискажения почти нет. По такой фотографии мастеру будет легко воспроизвести такую вещицу.

Я изъял фотографию из архива, спрятал под куртку и направился к ювелиру. Ювелира я нашел через Интернет. Правда, как ни странно, в Интернете было единственное объявление такого рода. Мастер сказал, что буквально на днях он делал похожую вещицу. Я тогда не придал значения этому факту.

Забыл сказать, что перед тем, как отправиться в Эдинбург, я позвонил Шурке Смирнову, чтобы, конечно же, выцыганить назад отданные ему видеоматериалы и заодно узнать, как там продвигается депутатское расследование. «Понимаешь, - важно заговорил на другом конце провода помощник депутата, который еще не так давно бегал без трусов по школьному саду, - пока что мне не представился удобный случай доложить о твоем деле своему патрону. Помнишь русскую поговорку: «Дорого яичко к Христову дню»? Так вот такой день еще не настал. «Да меня за это время могли десять раз в землю закопать!»  – не сдержался и возмущенно воскликнул я. Голос помощника депутата по-прежнему был нетороплив и величественен: «Ты не понимаешь, что мы здесь занимаемся проблемами страны в целом, а не одного конкретного человека». – «Так ведь речь, возможно, и идет о судьбе страны!» - возмущенно воскликнул я. На что голос на другом конце провода невозмутимо ответил: «Так ведь мы и так решаем её судьбу каждый день, но при этом строго соблюдаем очеедность, когда и чему уделить внимание». - «Слушай, - предложил я. - Давай я заберу у тебя назад свои материалы». Здесь голос помощника депутата впервые обрел человеческие нотки. «Забери, Антон, сделай милость!» - умоляюще попросил он. Я немедленно забрал.

Первый, кого я встретил в Эдинбурге, был Анзор. Он улыбался мне своей приторной восточной улыбкой, трепал меня по плечу, а когда отвел в сторону, жарко зашептал мне на ухо: «Знаешь, твоя ведущая актриса, ну, та, что играет Лауру, это чума, это какой-то ураган! Всю ночь один непрекращающийся оргазм! Я её спросил, как тебе это удается, а она в ответ: «Я постигала на Тибете тантрический секс». Я усмехнулся, поняв, что Марго, оказавшись вдвоем с Анзором в поезде, разыграла перед ним спектакль, от которого в гостинице под Можайском отказался я, и вдобавок «втерла» ему быль, которую услышала в купе по дороге на Кавказ от престарелой инструкторши. Великолепная актриса, что тут говорить!

На театральном фестивале царил такой бешеный ритм жизни, что мне удалось впервые увидеть брошь едва ли не за полчаса до начала нашего спектакля. Я подержал в руках обе вещицы, свою, с фианитами вместо бриллиантов, и ту, в которой, по моему предположению, бриллианты были настоящими, и, честное слово, мне показалось, что камни в моей вещице выглядят лучше. «Наверное, это всегда так, - подумал я, - подделка смотрится эффектнее оригинала». Я положил свою брошь в реквизит, а ту, что достал оттуда, спрятал у себя в вещах. «По возвращении я отдам эту вещицу Платону Филипповичу, - решил я. - Вставленные в нее бриллианты будут служить основанием для того, чтобы упечь в тюрьму Баталина и Можарикова и я, наконец-то, вздохну спокойно. А вот запись беседы моих начальников, которую накануне отъезда я забрал у Шурки Смирнова, я Гладилину не отдам. Я был твердо уверен, что по возвращении в Москву уволюсь из органов и тогда найду, кому продать ее за большие бабки. Теперь остается самое главное: вырваться из Эдинбурга живым.

     Спектакль мы отыграли на ура, а после спектакля брошь исчезла. Заведующий реквизитом не сильно расстроился и заявил, что по возвращении в Москву он закажет новую в театральной мастерской.

Расстроенным и даже подавленным выглядел Анзор. Я всерьез забеспокоился, не вызвано ли его подавленное состояние тем, что он обнаружил подмену. (В том, что брошь выкрал именно он, у меня сомнений не было). Другое дело, если он так быстро обнаружил, что в ней не те камни, что вставляли его друзья на Кавказе, то нам никому живыми из Эдинбурга не выбраться. Он перережет горло всем, если не найдет бриллианты. Но Анзор неожиданно сам развеял мои самые мрачные мысли. «Слушай, - спросил он меня, когда мы случайно остались одни, - что случилось с твоей актрисой, этой Марго? Я хотел было с ней ещё одну ночь провести, номер в шикарной гостинице снял, заказал ужин, а она меня вдруг послала, ну, то, что у вас называется «на три веселых буквы». В ответ я только недоуменно пожал плечами, мол, не знаю, что с ней. «Передай Марго, - попросил Анзор, - что я  очень и очень расстроен».

Ничего передавать от Анзора Марго я, конечно, не собирался. Более того, в отношении этой женщины у меня возникло вполне конкретное желание: извиниться за то, что я когда-то, воспользовавшись положением главного режиссера, затащил ее в гостиницу под Можайском. Своим извинением я хотел дать понять ей, что она свободна в выборе своих интимных партнеров. Тем самым я хотел помочь премьеру восстановить отношения с любимой женщиной. На фуршете, куда нас пригласили устроители фестиваля, я заглянул ей в глаза, пытаясь тем самым дать ей понять, что хотел бы наедине сказать ей несколько слов. Признаться, взгляд Марго меня удивил, и вот чем. Прежде, когда я даже случайно смотрел в глаза своей ведущей актрисе, в них было крупными буквами написано: «Для тебя, Антон, все, что захочешь.» Теперь я заглянул ей в глаза и неожиданно прочел те же «три веселые буквы», на которые она уже послала Анзора. Что изменилось? Ведь я по-прежнему главный режиссер.

Но затем я обрадовался, а вдруг Марго решила восстановить  отношения с премьером, поэтому отказывает остальным, и в том числе мне. Это было именно то, чего я добивался. Я  отыскал взглядом премьера, но и он бросал на Марго влюбленные взоры, а сам был как в воду опущен. Да, в поведении Марго была какая-то загадка.

Мысли о переменах, произошедших с Марго, на время отвлекли меня от самого главного,  того, как пережить единственную ночь, которую осталось провести здесь, на фестивале. Завтра утром мы все улетаем в Москву, и если существует замысел меня устранить, то он, может быть, осуществим только сейчас, а конкретно ночью. Настала пора подумать, как обезопасить себя.

Итак, каким образом меня можно грохнуть? Подлить на фуршете в бокал яд или незаметно сделать инъекцию, уколов меня шприцем с отравой. Но, допустим, сию минуту я ухожу с фуршета, закрываюсь в номере. И что тогда?  Тогда меня можно прикончить или выманив из номера (но я ни за что из него не выйду), или, проникнув внутрь моих апартаментов. А это вполне реально. Во-первых, у меня есть лоджия, а во-вторых, входную дверь можно всегда вскрыть или попросту высадить под благовидным предлогом – сработала пожарная сигнализация, протекла вода на нижний этаж и т.д. А главное, они знают, что в номере я один. Значит, надо каким-то образом спутать их планы: в номере должен находиться второй человек или он должен попросту прийти мне на помощь. Кто может ещё находиться в номере?  Женщина или кто-то из моих актеров. Нет, это не остановит убийц. Женщину или актера они тут же замочат вместе со мной. Тогда подумаем в другом направлении: кто может вовремя прийти ко мне на помощь, а главное, эту помощь оказать?  Только премьер, второй внедренный агент спецслужб. Один раз он уже, считай, вытащил меня с того света. А вот захочет ли он это сделать во второй раз? Ведь от меня не ускользнул его взгляд на фуршете: в нем были ревность и желание стереть меня в порошок. Премьера можно понять: он не знает, что я решил помочь ему соединиться с любимой женщиной, он уверен, что именно я являюсь причиной охлаждения к нему Марго. Кого бы этот агент и в самом деле кинулся защищать, а главное,  уж наверняка защитил?  Конечно её, Марго. Но затащить, её к себе в номер  это сегодня выше моих сил. Она, кстати, куда-то улизнула с фуршета,  вот около стойки бара осталась лежать её вязаная шаль. Я стал оглядываться вокруг, ища глазами свою актрису, и вдруг мне показалось, что я вижу её, но только в другой компании. Невдалеке от нас тусовались шведы. Они тоже привезли на фестиваль какой-то спектакль. Среди них была молодая женщина, очень похожая на Марго,   высокая, сухая, стройная. Я вдруг подумал, а что если затащить в свой номер её, да так, чтобы это непременно видел премьер и более того: принял её за Марго. Тогда нам в эту ночь защитник обеспечен. А уже потом я объясню ему, что это была не Марго и у них все заладится.

Я обвел глазами зал, увидел, что в настоящий момент ревнивца-премьера в нем нет, и подошел к группе шведов. На очень плохом английском языке сказал им, что я  русский режиссер, предложил выпить за театр вообще и за шведский театр в частности. Выпить шведы рады всегда, особенно на чужбине, ведь у них на родине спиртное непомерно дорого, а у них в организме (я читал) есть какой-то ген, который требует много алкоголя. Тост за тостом,  и я стал перемещаться к облюбованной мною женщине. Я быстро понял, что шведских мужчин, когда есть спиртное, мало интересуют их дамы, поэтому вскоре я беседовал с одной Эльзой (так звали актрису, похожую на Марго) где-то в стороне от всей компании. Я спросил, не холодно ли ей? Она дала понять, да, прохладно. Тогда я взял оставленную Марго шаль и набросил Эльзе на плечи. Затем я предложил ей немного прогуляться вокруг гостиницы. Расчет был таков: а вдруг ревнивец издалека увидит нас вдвоем и примет Эльзу за Марго. Он станет за нами следить. Тогда останется лишь зайти с ней ко мне в номер. Цель будет достигнута. Второй агент не дурак: он знает, что меня этой ночью могут попытаться убрать. Но если я буду в номере не один, а с Марго, то неизбежно уберут и Марго. И вот тут-то он придет на помощь, конечно, ей, но одновременно это будет помощь мне.

Я прогуливался с Эльзой до тех пор, пока не почувствовал, что за мной наблюдают. Кто бы это мог быть: тот, кто должен меня убрать, или тот, кто по моему замыслу должен был меня спасти? Я резко обернулся и увидел, как за колонну метнулся силуэт. Это был силуэт премьера. Тогда я сказал Эльзе, что забыл что-то в своем номере и предложил зайти, конечно же, вместе. Мы двинулись к гостинице, поднялись по лестнице (у меня был второй этаж) и зашли ко мне. Все это время я чувствовал на себе чужой взгляд. Я знал, кто это, и от этого был абсолютно уверен в собственной безопасности.

Я, конечно, не стал подвергать риску жизнь этой шведской актрисы, поэтому, побыв с ней номере минут десять, выглянул из него, убедился, что в настоящий момент за мной не следят, предложил Эльзе проводить её до лифта, предварительно сняв с ее плеч шаль. Последнее было сделано на тот случай, если вдруг ей повстречается ревнивец-премьер, чтобы он не понял, что именно ее он все это время принимал за Марго. Теперь я остался в номере один.

Я знал, что киллеры  народ очень консервативный. Уж если они накануне приняли решение, что проникать ко мне в номер надо через входную дверь, то полезут именно через входную дверь, даже если на лоджию дверь будет открыта, а если просчитали, что проникать надо через лоджию, то хоть отвори настежь входную дверь, всё равно не войдут. Поэтому я решил выход на лоджию оставить открытым, а также оставить незапертой входную дверь, а самому спрятаться в туалетной комнате. Я размышлял так: проникнув в номер, киллер станет меня искать, скорее всего, в постели, то есть он попросту разрядит свой пистолет в то, что будет находиться под одеялом (а там будет лежать моя спортивная сумка), я же тем временем буду действовать по обстановке,  выскочив из туалета, попытаюсь покинуть номер, выбежав или через лоджию (благо этаж второй), либо через входную дверь. А вдруг повезет. Это был план на тот случай, если вовремя не подоспеет ревнивец-премьер.

Я уложил свою спортивную сумку под одеяло, а сам уселся на унитаз и погасил свет. Неприятное это занятие, я вам скажу, сидеть всю ночь на холодном унитазе. Уже через полчаса я начал чихать. Этот звук мог выдать раньше времени мое местонахождение, если я вдруг чихну в ту минуту, когда киллер уже проник в помещение. Поэтому я решил слегка согреть себя изнутри. Я полез в минибар, который был в холодильнике, и выпил не то текилу, не то что-то ещё (в темноте не видно) и снова водрузился на унитаз. Спиртное сделало меня расположенным ко всему миру. «Ну что я так суечусь? – упрекал себя я, - с чего я вообще взял, что меня должны ликвидировать здесь в Эдинбурге? Цивилизованная страна. Нужны им эти хлопоты. Вот Кавказ – это другое дело. Да и вообще на кой  черт я им сдался?» С этими мыслями я заснул.

Мне приснился очень хороший сон. Я еду в электричке куда-то в сторону Истры. Напротив меня сидит женщина и читает книгу. Конечно же, это Пушкин. Мне хочется с женщиной заговорить, но в то же время как-то неудобно оторвать её от чтения. И вдруг попутчица отрывает глаза от страниц, поднимает их на меня и протягивает книгу: «Обязательно прочитайте, что здесь написано! Здесь написано про вас!» Я беру книгу, всматриваюсь в текст и вижу среди многочисленных строф, написанных то хореем, то ямбом, одну единственную строку без рифм. В ней написано: «Антон, сегодня в три часа дня ты должен себя воскресить. Твой прах лежит в гольфклубе в Нахабино». Я засуетился, смотрю на часы –  на них уже без пятнадцати три, а поезд как раз отходит от платформы. Какой платформы? Я выглядываю в окно: «Нахабино!» Я срываюсь с места, бегу в тамбур, дергаю ручку стоп-крана. Скрежет тормозов. Поезд остановился как вкопанный. Но двери не открылись. Я с силой отжимаю двери, протискиваюсь в образовавшуюся щель и бегу по платформе. Где здесь гольфклуб?  Я не знаю, но бегу по дорожке, которая кажется мне единственной знакомой, а главное, единственной правильной. Бегу и смотрю на часы. На них уже без десяти минут три. А вдруг не успею? Ведь я даже не знаю, в ту ли сторону бегу, здесь ли расположен гольф-клуб. И вдруг передо мной открывается красивая зеленая поляна. На подходе к ней стоят престижные дорогие автомобили. Я понимаю, что это и есть гольф-клуб. Я устремляюсь в самый центр поляны, но меня не пускают. Шикарно одетые джентльмены преграждают мне путь и силой меня удерживают. Среди этих людей я узнаю своих начальников, капитана Баталина, старлея Можарикова,  среди них Анзор, инструктор Павел. Поодаль стоит Алия. Они препятствуют мне, не дают пройти на зеленый газон. Я чувствую, что с ними не справлюсь. Смотрю на часы: на них без пяти минут три. У меня остается всего пять минут на то, чтобы себя воскресить, и я делаю нечеловеческое усилие, чтобы освободиться от сковывающих меня рук. И мне это, наконец, удается. Я бегу к центру зеленой поляны. Я точно знаю то место, где покоится мой прах. Вот я на этом месте. Я встаю на четвереньки и начинаю рыть руками землю. Сначала снимаю дёрн, затем идет глинистая почва, но преодолеваю  её,  и, наконец, мои руки касаются дорогого белого костюма. Я сбрасываю с него комья грязи и вижу, что на дне могилы в костюме лежу я и улыбаюсь. В этот момент меня охватывает ощущение неземного счастья. Я с удивительным проворством достаю из могилы самого себя, и мы оба стоим, обнявшись, и смотрим по сторонам. Вокруг нас стоят те люди, которые только что пытались мне помешать, Баталин, Можариков, Анзор, Павел, Алия, но я вижу по их раздосадованным лицам, что теперь они уже не в состоянии ничем навредить. Я очень радуюсь этому обстоятельству, ещё крепче обнимаю за плечи второго себя, а он в ответ крепче обнимает меня, и мы вместе идем по изумрудно зеленой траве.

Проснулся я оттого, что кто-то тормошил меня за плечо. Я открыл глаза и увидел, что это был премьер. «Где Марго? - настойчиво спрашивал он. - Я нигде ее не могу найти». «Да почем я знаю, где Марго.» - ответил я спросонья, не успев сообразить, как и зачем этот человек ночью оказался рядом с унитазом, на котором я сидел. И только заметив  в его руке пистолет с глушителем,  я что-то,  наконец, понял. «Марго спит, скорее всего, у себя в номере. - ответил я и поднялся с унитаза. - Здесь ее вообще не было». Я вышел из туалетной комнаты и взглянул на свою постель. На ней прямо поверх одеяла лежали два мужских тела. Даже в свете уличного фонаря было видно, что у каждого из них есть аккуратная дырка в голове. Ребята были чернявые, смуглые, скорее всего, арабы. Я понял, что это дело рук премьера. Он во второй раз спас мне жизнь.

«Как это Марго здесь не было? – неистовствовал офицер спецслужб. - Ведь я видел сам, как она сюда зашла. На кресле лежит её шаль. Откуда она здесь?»  Вопросы были заданы таким тоном, что я понял, не ответь я обстоятельно на каждый из них, я тут же лягу на свою постель рядом с арабами с точно такой же дыркой в голове. «Сюда входила не Марго, - начал обстоятельно рассказывать я, - сюда входила шведка, очень похожая на Марго. А вот на этой шведке действительно была шаль Маргариты Львовны, которую она оставила на фуршете. Затем шведка ушла, а шаль осталась». Наступила пауза, а затем звучный голос премьера спросил: «Для кого весь этот маскарад?» Я не задумываясь, выпалил: «Для тебя, для кого же ещё?»  – «Не понял», - сказал премьер и он же второй внедренный сотрудник спецслужб, «Повторяю для слабоумных, - окончательно обнаглел я. - Ведь ты этих козлов уложил исключительно для того, чтобы спасти свою Марго. А чтобы спасти меня, ты бы и палец о палец не стукнул». Сотрудник спецслужб помолчал, а потом выдавил из себя: «Это уж точно».

Секретный агент куда-то спешно уволок трупаков, а я так и остался дожидаться рассвета сидя на унитазе. Действительно, не ложиться же в постель, где только что лежали два мертвеца.

Запись разговора Баталина с Можариковым я подполковнику Гладилину передавать не стал. Я даже не сказал ему, что таковая существует. Сказал, что подслушал сам их беседу и пересказал ее содержание.

«Для того, чтобы повязать всю шайку, подслушанного тобой разговора, честно говоря, маловато. Нужны более веские основания. Нужно то, что называется «вещдок», - вещественные доказательства. Где их взять?» - Платон Филиппович смотрел на меня,  и в его словах был скорее не вопрос, а суровое требование: «Найди!» Я был, откровенно говоря, изумлен таким поворотом нашего разговора. «А бриллианты? Бриллианты в той броши, которую я подменил в Эдинбурге и передал вам. Это разве не «вещдок»? «Был бы «вещдок», - насмешливо  ответил подполковник и добавил, - если бы они там были, бриллианты». – «А тогда что там?» - воскликнул я. - «Обыкновенное стекло». От потрясения  я едва не сполз со скамейки. (Забыл сказать, что в Москве мы встречались с Платоном Филипповичем тайно, так, чтобы никто из наших коллег не знал, что я установил контакт с начальником отдела, в котором не работал. Поэтому мы беседовали не в официальном помещении, а на лавочке в Серебряном бору.)

Платон Филиппович произнес: «Понимаешь, Антон, если настоящие камни до исполнителя не дошли, то в таких случаях бывает очень серьезная разборка с присутствием, так сказать, первых лиц, то есть заказчиков авантюры и ее исполнителей. Хорошо бы сделать так, чтобы выяснение отношений состоялось не в Москве или каком-то другом крупном городе. А вот если бы все фигуранты этого дела выехали разбираться на природу: в дом отдыха, в маленький городок или вообще в чистое поле, тогда бы задача для моих людей сильно упростилась.» –  «Пушкинские горы!» - вдруг почему-то выпалил я. Платон Филиппович задумался и вдруг воскликнул: «А что? Пушкинские горы это было бы здорово. Я там отдыхал, местность помню: вся шайка была бы у нас как на ладони. Да вот только как их туда заманить?» – «Очень просто! – стал фантазировать я.  Через Министерство культуры надо срочно организовать показ моего спектакля в Пушкинских горах». – «Правильно, - подхватил мою мысль Платон Филиппович, - там всегда отдыхает куча студентов гуманитарных вузов. Зал мы наберем». И бандиты приедут. А когда они соберутся все вместе, да еще начнут «шмолять» друг в друга, вот тут-то мы их всех и возьмем… с поличным.»

Подполковник Гладилин даже похлопал меня по плечу.  «План прекрасный! Но только есть одно «но», - вдруг тяжело вздохнул собеседник. -  Пушкинские горы - это государственный заповедник. А Пушкин  это наше всё. Одним словом, моим орлам особенно не развернуться». «Почему не развернуться?» – удивился я. «Ну, я помню, что там музей. В нем какие-то вещи Пушкина, разные кружки…».  «Какие кружки?» - не понял я. «Ну, помнишь, что поэт писал няне:

«Выпьем, добрая подружка

Бедной юности моей.

Выпьем с горя,

Где же кружка?..»

Так вот эти кружки там, наверное, и стоят в музее…». «Платон Филиппович, - подсказал я. - А вы дайте распоряжение своим орлам: «По кружкам не стрелять!» Подполковник усмехнулся и кивнул головой.

По возвращении из Эдинбурга оба мои непосредственные начальники, Баталин, Можариков, смотрели на меня не просто с удивлением, как в прошлый раз, а с каким-то благоговейным трепетом. Это ж надо: он снова вернулся живым с того света! Но в поведении двух моих шефов кроме удивления еще сквозило нескрываемое беспокойство, было видно, что причиной их тревоги отнюдь не только мое возвращение из небытия. Их еще беспокоило, какую информацию я нарыл, уходя от смерти. Догадка оказалась правильной: Баталин не выдержал и задал вопрос: кто же все-таки, по моему мнению, грохнул предыдущего режиссера? Мне надоело играть с ним в кошки-мышки,  в конце-концов,   теперь я гоню их в западню, а не они меня, и я с вызовом ответил: «Это мужчина, уроженец Кавказа, имеющий навыки действий ножом, которые приобрел при забое скота. Его имя – Анзор.». К этому моменту я был убежден, что Аллу Константиновну убил Анзор  и никто другой.

Попадание было не в бровь, а в глаз.  От неожиданности и изумления глаза обоих разведчиков просто вылезли из орбит. «И…и за что ее грохнули?» - заикаясь от волнения спросил Можариков. Я решил их добить. «Ее грохнули  за то, что она отказалась выполнить одно очень важное распоряжение, исходившее от лица спецслужб». Лицо Можарикова стало белее, мела. «И почему она отказалась его выполнить? Ведь она сама работала на нас». – «А потому что это распоряжение шло вразрез с ее пониманием творчества Пушкина», - выпалил я и посмотрел на произведенный эффект. Это был эффект разорвавшейся бомбы. Оба заговорщика услышали то, что хорошо знали сами и поняли, что я знаю всё. «Пушкина, говоришь, - хмыкнул Баталин и обратился к Можарикову.  Помнишь анекдот? Менты поднимают на улице пьяного мужика. «Как зовут?» - «Не знаю». – «Кто такой?» «Не знаю». «А что ты знаешь?» «До дня рождения Пушкина осталось…» И называет точное количество дней. Умора, правда?» И рассказчик первым заржал, как конь. Капитан Баталин имел привычку десять раз рассказывать один и тот же анекдот и смеяться первым. За ним заржал и Можариков, хотя обоим было сейчас вовсе не до смеха.

Когда они отсмеялись, Баталин сказал: «Так, пора, наконец, и нам посмотреть твой спектакль. Где ты будешь его показывать?» – «В Пушкинских горах», - ответил я. «Когда вы уезжаете в Пушгоры?» - деловито поинтересовался капитан.

Последний его вопрос и интонация, с какой он был задан, могли означать лишь одно: он теперь лично займется моей ликвидацией, он больше не доверит это дело никому.

Сначала я не на шутку встревожился: Баталин - специалист в области ликвидаций. Как-никак местом его работы был отдел по борьбе с терроризмом. Но потом меня посетила мысль: а может, я волнуюсь напрасно? Возможно, обстоятельства сложатся так, что капитана самого ликвидируют прежде, чем он меня. Ведь по правилам преступной игры его должны отправить в мир иной те, до кого так и не дошли бриллианты. Хотя я немного успокоился, но понимал, что, оказавшись лицом к лицу с таким противником, сидеть сложа руки нельзя. Правда, и противник сложа руки сидеть не будет, поэтому, когда неожиданно «нарисовалась» Алия, я вовсе не удивился.

Алия названивала мне по несколько раз на день  и очень живо интересовалась всем, что происходило со мной с того самого момента, когда мы последний раз виделись в Москве на репетиции. «Как тебе Кавказ? – спрашивала она. – Почему не вернулся назад вместе с труппой? Где был? Что видел? Как так случилось, что погиб Володька Ожогин? Почему я назначил на его роль именно бывшего премьера?» Было нетрудно понять, что Алия общается со мной по заданию Баталина, поэтому на ее вопросы я преимущественно отвечал своими. «Откуда ты знаешь, что я не вернулся вместе с труппой?» – «Я была на прогоне спектакля. Текст за тебя и Отшельника читал помреж», - без запинки отвечала Алия. «Откуда ты знаешь, что Володькину роль я отдал премьеру? Тебя ведь не было на том единственном прогоне в Москве, когда я сделал это назначение?» – «Я видела список отъезжавших в Эдинбург. Фамилии Ожогина там не было, но зато была фамилия премьера». –  «А про гибель Володьки откуда знаешь?» «Увидев, что фамилии Ожогина в списке нет, я заинтересовалась, почему, и позвонила помрежу. Она мне обо всем рассказала».

«Ну что ты меня все время допрашиваешь?» - наконец возмутилась Алия. «Профессиональный навык, - парировал я. -  Ведь ты же знаешь, где я работаю». –  «Мне кажется, что тебе надо расслабиться, интонации женщины стали мурлыкающими.  Знаешь что, а не заехать ли тебе ко мне домой. Посидим, выпьем «Мартини»?

Меня как током ударило. Я понимал, что, окажись я в доме этой женщины, она непременно заставит выпить меня «Мартини» и до Пушкинских гор я уже не доеду, потому что в бокале будет яд. А если я все-таки откажусь пить, она затащит меня в постель и, несмотря на то, что все проделки Алии с ее фондом мне отвратительны, я вряд ли буду препятствовать ее стремлению соединить наши тела. (Уж больно хороша она в эти минуты!) И вот в ее-то объятиях я могу расчувствоваться и сболтнуть лишнего, что все они (и Алия в том числе) находятся под колпаком у начальника отдела по борьбе с экономическими преступлениями подполковника Гладилина. Короче, мне потребовалось какое-то нечеловеческое усилие, чтобы ответить отказом этой женщине на предложение расслабиться у нее дома.

Чтобы не думать об упущенном шансе обладать великолепным телом Алии, я стал думать о более меркантильных вещах: «Вот Платон Филиппович предполагает, что организаторы и исполнители несостоявшегося теракта съедутся в Пушгоры для того, чтобы мочить друг друга. А если бы удалось заснять это «действо», и затем тоже попытаться продать эту запись телевидению или в Интернет? Это было бы прекрасным дополнением к уже имеющемуся у меня  «продукту». В совокупности это был бы грандиозный заработок!  Я снова вспомнил, что собрался уходить из спецслужб.

Итак, у меня возникла мысль запечатлеть на видеоноситель то, что будет происходить в Пушкинских горах. Это желание как нельзя лучше сочеталось с проектом, в который я уже втравил своих школьных друзей  снять фильм о кознях внутри разведки. Поэтому я стал тут же названивать всем «сотрудникам» моей бывшей киностудии. Прокатиться в Пушгоры изъявили желание все, причем с большой радостью.

Я, честно говоря, не знал, разделять ли мне их радость, поскольку понимал, что поездка может оказаться опасной для моих приятелей, и тем не менее я слышал в их голосах столько энтузиазма, что язык не повернулся хотя бы о чем-то предупредить их. Петра я попросил взять с собой видеокамеру и всевозможную аппаратуру для высококачественной записи звука, Кирюшу – захватить пиротехнику. «А мне что брать?» - спросил Борька Гофбауэр. Я, не задумываясь, ответил: «Конечно, бабки!»

Шурке Смирнову я звонить не стал. Но он как-то разнюхал про нашу поездку и позвонил мне сам. Мне ничего не оставалось делать, как пригласить и его.

 Благодаря деньгам Борьки Гофбауэра мы сняли на турбазе в Пушгорах вполне приличные апартаменты в випкорпусе и могли наблюдать, как съезжаются основные действующие лица предстоящей драмы. Вот приехала Алия. Она поселилась в нашем же корпусе, но одна. Холодно раскланивалась со мной, моих же бывших одноклассников она не узнавала вовсе и поэтому не оказывала им никаких знаков внимания. «Забурела! Забурела!» - с восхищением и отчаянием говорил Петр. Любитель женщин Борис молча сладострастно причмокивал, оглядывая ее пышные формы. Кирюшу вообще женщины мало интересовали, он все время вносил поправки в какой-то свой научный труд.

Вот замелькал на аллеях Анзор в сопровождении двух накачанных кавказцев. Где он поселился, было непонятно. Мои начальники, Баталин и Можариков, поселились в главном корпусе. Это были апартаменты попроще. Их аскетизм можно было легко объяснить: в этом же корпусе поселилась вся труппа, и сюда же были свезены костюмы и реквизит. Оба офицера вечером буквально не отходили от комнаты, куда было свалено все это добро. Уверен, что ночью, подобрав ключ, они не один раз обыскали каждый контейнер, перетрясли каждую тряпку. Появился еще какой-то черный «джип» с правительственными номерами, но он пробыл на территории турбазы где-то полчаса. К «джипу» подходил сначала Анзор, затем Баталин. Оба отошли от машины, очень расстроенные, и после этого «джип» уехал.

По той периодичности, с которой оба мои начальника появлялись в заповедном селе Михайловском около горбатого мостика напротив земляного грота, я сделал вывод, что выяснение отношений, скорее всего, будет происходить именно здесь. Поэтому, когда стемнело, именно под мостиком Петр установил свою акустическую аппаратуру, чтобы звукозапись того, как будут выяснять между собой отношения участники заговора, была идеального качества. Оставалось ждать, когда именно будут происходить разборки.

Ждали все по-разному. Утром, например, Шурка Смирнов, приняв в корчме, что перед входом в усадьбу Михайловское, лишний стакан какого-то местного напитка, тут же забыл о своей клятве никогда не бегать по школьному саду со спущенными трусами. Он выпросил у какой-то женщины косынку, повязал ее на голову, снял брюки, приспустил трусы до колен. Его голые филейные части прикрывала рубашка. В таком виде он засеменил по аллее. Со стороны он опять, как и в школьные годы, напоминал старомодную бабушку в длинной юбке, которая мешала ходить, не то заблудившуюся в парке, не то просто растерянную. Бориса с Петром эта картина привела в поросячий восторг. Борька тут же направил в сторону «заблудившейся бабушки» каких-то двух экзальтированных туристок, объяснив, что «бабуле», наверное, нужна помощь. Петр тут же расчехлил камеру и стал снимать все, что происходило потом. А потом экзальтированные туристки нагнали «бабулю», окликнули ее, а она, вместо того, чтобы обернуться, резко приподняла на спине рубашку, обнажив тем самым свой голый зад. Обе женщины сначала замерли, открыв рты, а затем стали кричать от возмущения и звать милицию. И вот тут Шурик Смирнов сунул им под нос свою ксиву помощника депутата и строго пригрозил, что он сейчас сам сдаст их властям за то, что они пытались к нему приставать в заповеднике, деловито натянул трусы на свой зад и с достоинством удалился. Обе туристки так и остались стоять, как вкопанные.

Я заторопился в концертный зал,  надо было осмотреть сцену и проконтролировать, как идет монтаж декораций. На входе в зал я увидел премьера и Марго. Премьер что-то экспрессивно ей выговаривал. Завидев меня, он смолк и отвел глаза. Ведущая же актриса посмотрела на меня также безразлично, как и на фуршете в Эдинбурге, словно перед ней был не главный режиссер и ее хотя и эпизодический, но любовник, а абсолютная пустота. Я не понял причину такого взгляда. И тем не менее, испытав его на себе, мне еще острее захотелось повиниться перед Марго за принуждение ее к «сословной любви». Тогда, на пике успеха, на пике исполнения своих желаний, я жадно брал от жизни все. Сейчас, в преддверии развязки, мне хотелось покаяться, сбросить с себя груз ненужных поступков, очистить совесть. Я почему-то был уверен, что так мне будет легче принять ту участь, которая мне уготована.  Я понимал, что сделать это лучше всего сегодня. Поэтому, когда все технические вопросы предстоящего спектакля были решены, я предложил своей ведущей актрисе пойти погулять в усадьбу Михайловское.

        Сначала, как мне показалось, Марго захотела отмахнуться от меня, как от навязчивой мухи – презрительно дернулись уголки ее рта, но, остановив первый порыв, она произнесла:    

«Давай встретимся завтра, но не в Михайловском, а в Тригорском,  имении Вульфов. Там есть такое место  «Онегинская скамья», тебе любой покажет. Вот около «скамьи» завтра в два часа дня. Условились?» Я утвердительно кивнул головой, а Марго быстро зашагала в направлении выхода. Было видно, что она куда-то опаздывает. «Какая романтичная особа!» - подумал я.

Вечером был спектакль. Его мы отыграли на «ура». Публикой были преимущественно студенты из Питера, так что встречали нас тепло, а главное, искренне. Единственное, что спектакль начался позже на полчаса. Опоздала Марго. Объяснила свою задержку тем, что моталась на машине на пограничный пункт, где с рук на руки передала дочь своей подруге, которая ехала в Эстонию. Марго решила сама после нашего мероприятия на пару дней заскочить в Тарту, где жил кто-то из ее друзей (граница-то рядом). А дочь по какой-то причине должна была ехать не с ней.

После спектакля на турбазе меня ждали Борька и Петр. Они были слегка навеселе и меня просто достали: когда будем снимать голую Алию? Не знаю, с чего они взяли, что будем снимать Алию непременно голой. Не знаю, с чего они взяли, что мы вообще будем ее снимать. Поэтому, чтобы отделаться, от своих пьяных дружков, я ответил: «А вы следуйте с камерой за ней по пятам до тех пор, пока она не разденется». Оба моих школьных друга хмыкнули и ушли. Я остался сидеть один  на лавочке перед цветочной клумбой и сквозь редкие деревья смотреть на закат. Неожиданно я почувствовал, что у меня за спиной кто-то стоит. Я мог бы и не оборачиваться для того, чтобы сказать, что это была Алия.

У меня разом оборвалось что-то внутри. Я понял, что сейчас эта женщина позовет меня к себе в номер, там скажет несколько слов, прижмется ко мне своим горячим роскошным телом, может быть,  даже отдаст это тело в мою власть на несколько минут, а потом будет задавать те вопросы, ответы на которые ей поручено получить. И она их получит. Потому что, если я очень что-то хочу и потом получаю, то не могу остаться неблагодарным и не дать взамен то, что хотят от меня. Алия чувствует это, она чувствует, что я страстно хочу ее тело, и она знает, что если я получу его, то не смогу остаться в долгу. На этом и построен их расчет, ее и капитана Баталина. А уж после того, как я открою все карты, начальник отдела по борьбе с экономическими преступлениями подполковник Гладилин уже не сможет, да и не захочет спасти меня. А это уже верная смерть. Капитан Баталин меня отсюда живым не выпустит. В сознании неожиданно всплыла реплика, произнесенная Дон Гуаном в моем спектакле: «Что значит смерть? За сладкий миг свиданья безропотно отдам я жизнь». Я приготовился проститься с жизнью, но перед этим испытать сладость объятий Алии. Но, к моему изумлению,  Алия предложила мне пойти с ней не в ее номер, а прогуляться по парку. Я покорно согласился.

Мы молча шли сначала сосновым бором, потом вышли на берег реки. Вечером было безлюдно. Внимание Алии вдруг привлек указатель - прибитая к столбу стрелка. «Не правда ли  отдаленное подобие креста?» - неожиданно спросила у меня спутница. Я молча кивнул головой, не понимая, что за этим должно последовать. «Давай привяжем тебя к кресту… - предложила она и, прочтя изумление в моих глазах, продолжила. - Помнишь ту сцену в фильме Тарковского, где в новелле «Праздник» язычники привязывают  к кресту Андрея Рублева, а обнаженная женщина начинает к нему клеиться? Да, да, это та самая сцена, в которой уже в своем фильме ты хотел снять меня. «Конечно, помню», - ответил я. «Тогда в седьмом классе у нас ничего не вышло. Давай разыграем ее сейчас, - предложила моя школьная любовь и смущенно добавила, - я хочу вернуться туда, в свою раннюю молодость, в твое кино».

Желание Алии, каким бы оно странным ни было, казалось для меня законом. Я стал озираться по сторонам в поиске, чем бы привязать себя к импровизированному кресту. «Ремнем, - подсказала Алия. - У тебя на джинсах ремень и у меня на юбке тоже. На две твоих руки как раз два ремня». Мы оба сняли ремни, я прислонился спиной к указателю и раскинул руки. Моя спутница крепко привязала их к поперечной перекладине. «Вот сейчас проще всего меня застрелить или зарезать, - пронеслось в голове. - Ведь я абсолютно беззащитен». Но именно в этот момент юбка Алии, не удерживаемая на поясе ремнем, сама собой сползла с бедер на землю. Алия перешагнула через нее и приблизилась на шаг ко мне. Она смотрела в упор в мои глаза и, ничего не говоря, расстегивала одну за другой пуговицы на блузке. Вот и блузка, скользнув по рукам, сползла с ее плеч на землю. Бюстгальтера на Алие не было. «У Тарковского это было кажется так, - смущенно улыбнулась она и прильнула ко мне своей горячей упругой грудью. «Сейчас она меня соблазнит, расколет, а потом застрелит», - пронеслось в голове. Но от этой мысли я не испытал ни страха, ни сожаления - я впитывал в себя Алию. Но, вместо того, чтобы продолжать плотоядно прижиматься ко мне, женщина вдруг крепко обняла меня за шею и, приблизив свой рот к моему уху, быстро, быстро зашептала: «Если бы тогда, в седьмом классе, я бы не проболталась своей сестре, а она бы не доложила родителям, что за сцену мы должны снимать в твоем кино, все было бы по другому: отец не забрал бы меня из школы,  и в  моей жизни остался  бы ты».   «Я?» - изумленно вырвалось из моих губ.

«Да, ты, - подтвердила Алия, - а вместе с тобой у меня был бы тот лучик света, который приходит в этот мир именно через тебя, через твое кино, через твой спектакль. Этот лучик настойчиво напоминает нам, что жизнь  - это не одни лишь деньги, шикарные авто, евроремонты, кроме них есть еще жизнь души, что-то большее, чем вещи. Об этом нельзя забывать. Это еще одна сторона жизни, возможно, главная ее сторона. У меня отняли тебя,  и я об этом забыла и наделала много глупостей, а вот встретила тебя и вспомнила вновь. Ты, наверное,  потому раз за разом и возвращаешься живым с того света, что пропускаешь через себя этот лучик. Делая это, ты попросту не можешь умереть. Я пыталась объяснить это капитану Баталину, но он не понял,  слишком далек от этого: через него самого это лучик никогда не проходил. А через меня проходил, тогда давным-давно, в седьмом классе, поэтому и согласилась сняться у тебя в кино». «А сейчас?» - не удержался и спросил я. «А сейчас, - Алия отпрянула от меня,  и ее голос стал твердым. - Внимательно меня слушай и постарайся сделать все, что только в твоих силах. Бриллиантов, которые были в броши, они не нашли. Завтра в три часа дня будет «забита стрелка». Соберутся все. Место «стрелки» - горбатый мостик в усадьбе «Михайловское» над черным прудом. Надо всех или ликвидировать или взять. Упустишь хоть одного - ты не жилец и я тоже. Вот такое у нас с тобой получилось кино, Антон. Это уже не Тарковский, - подвела итог Алия, спешно одеваясь. - Жаль, что ничего не заснял».

«А что потом будешь делать ты, когда мы всех повяжем?» - с тревогой спросил я. «Я сама как-нибудь разберусь со своей жизнью.» - ответила моя школьная любовь, быстро удаляясь по тропинке.

Я был потрясен всем произошедшим. Обессиленный, я сел на траву и не сразу понял, что происходит, когда меня стали трясти за плечо. «Засняли, засняли!» - радовались,  Борис и Петр.  «Кого засняли?» - недоуменно спросил я. «Как кого, голую Алию!» Я понемногу стал понимать, о чем они говорят, и спросил: «А как вы оказались здесь?» На что оба приятеля едва ли не хором ответили: «Да ты же сам нам сказал: «Хотите снять голую Алию, следуйте за ней по пятам, пока не разденется. Вот мы и шли». «Отдайте камеру!» - заорал я. Петр с недоумением посмотрел на меня: «На, возьми.»

Всю ночь мне не давали уснуть роящиеся в голове мысли. Первое  как предупредить подполковника Гладилина о забитой на завтра «стрелке»? Ведь только он и его люди были способны нейтрализовать всех участников заговора. (Дело том, что мобильный Платона Филипповича не отвечал.) Вторая мысль: как успеть  со свидания, которое Марго назначила завтра на два часа дня в Тригорском, к бандитской разборке, которая будет в три часа дня в Михайловском? (Я твердо решил идти завтра на встречу с Марго для того, чтобы очистить свою совесть.) Ничего так и не придумав, я заснул под утро.

Утром у нас была запланирована экскурсия в Святогорский монастырь. Она продлилась до часа дня. Я нервничал. Когда она закончилась, я вернул Петру видеокамеру, строго-настрого запретив смотреть отснятый вчера материал с Алией и дал распоряжение ближе к трем часам незаметно занять позицию за земляным гротом напротив горбатого моста. За Петром, конечно же, увязался Борис. Кирюшка сказал, что тоже пойдет. А вот Шурка Смирнов вальяжно заявил, что сначала посетит «Корчму», а там видно будет.

Сам же я, захватив букет цветов, направился в Тригорское к «Онегинской скамье» на встречу с Марго.

Я шел по тропе, перед которой на камне была выбита надпись «дорога, размытая дождями». Тропа, правда, была суха, и я стал бодро подниматься по ней вверх в гору. Когда поднялся, то слева от себя увидел огороженные заборчиком сосны. Здесь же на зеленом щите были выбиты пушкинские строки об этих трех соснах, которые стоят семьей. Я, не спеша, прочитал изречение великого поэта, но в сознание почему-то врезалось его окончание: «… А в стороне от них стоит один четвертый их товарищ, один, как старый холостяк. И пусто все вокруг…».  Я посмотрел вправо от тропинки и увидел еще одну сосну, также за изгородью и неожиданно подумал: «Вот это я. Один. Совсем один.  Янга не пережила мое невозвращение с Кавказа. Алия. Она после разгрома банды будет или взята под стражу или пустится в бега. А от Марго я, как благородный человек, решил отказаться сам, отказаться в пользу премьера. Вот почему мне так созвучна фраза поэта «И пусто все вокруг».

Тропа перешла в асфальт. Затем снова стала тропой. Она огибала древнее городище Воронич, стоящее на возвышении. В Вороничах заново возводился деревянный храм на месте прежнего. Тропа шла низом и я, шествуя по ней, невольно оказался под сенью храма. И тут на меня вдруг с новой силой нахлынуло чувство покаяния перед Марго за то, что я когда-то досаждал ей своими плотскими желаниями, за то, что разлучил ее с премьером, мужчиной, который ее несомненно любит. Нет, я не религиозный человек, но уж что нахлынуло, то нахлынуло.

Схема усадьбы, купленная на турбазе, была со мной, и по ней я без труда определил, где находится «онегинская скамья». Подойти к скамье было нельзя  она, стоящая на краю крутого обрыва над рекою Сороть, была огорожена живописным забором из жёрдочек. Но я подумал, что Марго без труда увидит меня и здесь, когда придет. Я стал оглядываться вокруг и, к собственному изумлению, увидел не Марго, а стоящего невдалеке премьера.

«Наверняка он выследил нас! - подумал я и даже обрадовался. - Я смогу извиниться перед Марго при нем, а затем торжественно соединить их руки.»  Я решительными шагами направился в его сторону.

 «Слушай, откуда ты здесь взялся?» -- задиристо спросил премьер, когда заметил меня. «Мне назначила встречу Марго». «Врешь! - воскликнул премьер. -  Это она мне здесь встречу назначила».

Я был уверен, что это он врет, поэтому мой благодушный настрой сменился раздражением. Я заорал на премьера: «Послушай, ты! Перестань нас выслеживать. Если ты не оставишь сейчас меня наедине с этой женщиной, я попросту тебя застрелю!» Последнее я сказал, конечно же, в шутку.  «А вот это мысль! -- неожиданно подхватил агент. - Ты ведь сейчас при оружии?» «Да», - машинально подтвердил я. «И я при оружии, - деловито сказал премьер. - Давай, пока не пришла Марго, решим этот вопрос: кто из нас один встретит её у «онегинской скамьи». Женщины всегда опаздывают. Так что думаю, минут пятнадцать в нашем распоряжении есть. После того побоища, которое здесь развернется через час, ни на твою смерть, ни на мою никто особенно не обратит внимания».  «Осведомлен, - мысленно отметил я. –Значит о «стрелке» знает и Платон Филиппович. Слава Богу! Вслух же я произнес, - Дуэль?»  «Дуэль» - подтвердил премьер. Я хотел было рассмеяться премьеру в лицо и рассказать, что я ему не соперник, но меня вдруг охватил какой-то романтический подъем: это было уже совсем в стиле Пушкина:     

«…Теперь сходитесь.

Хладнокровно

Еще не целясь, два врага

Походкой твердой тихо ровно

Четыре перешли шага

Четыре смертные ступени,

Свой пистолет тогда Евгений

Не преставая наступать

Стал первый тихо поднимать…».

Меня, как вихрь, подхватила эта игра и повлекла за собой. Я стал невольно оглядываться вокруг, подыскивая подходящее место для поединка. Оно должно быть ровным, а вокруг, как назло, была одна лишь пересеченная местность  овраг, спускающийся к реке. За спиной у премьера была баня, а вот за баней еще один овраг. А уже за ним под сенью раскидистого дуба абсолютно ровная зеленая лужайка. Я указал на поляну. Мы двинулись к ней.

Честное слово, я до конца не понимал того, что происходит. Но если это все-таки игра, то тогда в какой момент и по чьей команде она должна прерваться? Я ждал этой команды именно от премьера,  он был старше меня и по возрасту и по званию. Но он молчал. Вместо этого он спросил: «На каком расстоянии будем стреляться?» Я вспомнил, что у Пушкина упоминались тридцать два шага, на которые разводились дуэлянты, а затем они делали по четыре шага навстречу друг другу… а потом выстрел. Я отмерил эти тридцать два шага. После первых четырех шагов я бросил на землю куртку, а перед последними четырьмя  кепку. Эти лежащие на земле предметы моей верхней одежды должны были означать огневой барьер. Мы разошлись именно на тридцать два шага, встали напротив друг друга, и премьер спросил: «Кто будет стрелять первым?» Я выпалил: «Конечно, ты». «Почему?» - с насмешкой спросил сослуживец. Я ответил: «Ты предложил дуэль, ты и стреляй первый». Честное слово, я хотел поставить его в неловкое положение: ведь не будет же в самом деле он стрелять ы меня из боевого табельного оружия, как не буду стрелять в него я. Значит, он будет вынужден первым сказать, что это игра. Тогда я впоследствии смогу над ним подтрунивать даже при Марго, мол, когда дело дошло до дуэли, он пошел на попятную. «Ну, будь по-твоему», - пожал плечами офицер спецслужб. Я первым сделал четыре шага навстречу огневому рубежу и принял позу, которую тысячу раз видел в художественных фильмах, то есть повернулся правым плечом к противнику, руку, держащую пистолет, согнул в локте и тем самым прикрыл своим стальным оружием правый висок. И весело взглянул на премьера: ну, как я смотрюсь? Я ожидал увидеть его в такой же позе, подобающей костюмному фильму, но то, что я увидел, заставило меня моментально понять: это не игра,  он выстрелит. Сотрудник спецслужб присел на корточки и держал перед собой «Макаров» обеими руками, как на стрельбах. На меня смотрело черное дуло пистолета. И все же я до конца не верил, что он способен выстрелить. Наверное от растерянности я произнес: «Хорошо умереть под красивым раскидистым дубом»». В этот момент я услышал звук выстрела, и что-то обожгло мне плечо. Я невольно другой рукой дотронулся до «места ожога» и почувствовал на своих пальцах теплую липкую жидкость. Я поднес руку к глазам,  на ней была кровь. "Ты что, дурак что ли?" - вырвалось у меня, как в детстве, когда кто-то вместо шуточного поединка начинал драться всерьёз. «Я люблю её. Понимаешь, люблю», - услышал я в ответ и тут же я услышал второй выстрел. Пуля просвистела у меня над головой. Премьер не вставал с корточек, и я понял, что сейчас он выстрелит в третий раз. Я не мог бежать, простился с жизнью и с досадой подумал: «И какого че6рта я когда-то захотел переспать с Марго?» … как вдруг услышал чей-то женский голос: «Мальчики, вот вы где. А я вас ищу у «онегинской скамьи». Навстречу нам от баньки спускалась какая-то пожилая женщина, наверное, смотрительница музея. «Это, наверное,  вам девушка просила передать письмо. Сказала: двум молодым симпатичным мужчинам.» - на ходу говорила она. Увидев у нас в руках оружие, а главное, кровь на моем плече, смотрительница оторопела: «Вы это что, ребята, затеяли?» Премьер с досадой, что ему помешали меня пристрелить, сказал, вкладывая пистолет в кобуру: «Мы артисты. Вчера давали спектакль здесь у вас в концертном зале. А сейчас мы репетируем. У нас оружие не настоящее». --  «А как же кровь?» - покосилась на меня женщина. Я не знал, что сказать. «А это не кровь, - нашелся премьер. - Это – клюквенный сок,  имитация». Смотрительница все еще рассматривала мое раненое плечо и вдруг спохватилась: «Ой, да держите же письмо». Я взял из ее рук голубой конверт.

«Здравствуйте, мальчики! - так начиналось письмо, написанное аккуратным женским подчерком. Я тут же посмотрел, кем оно подписано. Внизу листка стояло имя  Марго. Я сразу обратил внимание на то, что письмо адресовано одновременно, как минимум, двум представителям мужского пола. Значит, премьер не врал. Марго, как и мне, назначила ему свидание у «онегинской  скамьи». Но зачем? Я с любопытством стал читать дальше.

«Поскольку, дорогие мои, я уже нахожусь в другом государстве, то уж разрешите написать всю правду. Как вы мне оба надоели! У меня уже нет сил на то, чтобы изображать любовь, изображать страсть, изображать на сцене и в жизни. Я хочу, наконец, быть сама собой. Эту возможность дают человеку только деньги. У меня их не было, но я знала, что мне когда-нибудь повезет. И вот накануне поездки в Эдинбург на прогоне спектакля я вдруг увидела, каким необычным светом горят камни в броши на груди у моего партнера по сцене. Я не была бы женщиной, если бы не поняла, что эти камни - бриллианты. Чьи они, куда и зачем должны были попасть, мне наплевать, потому что я сразу почувствовала, что они принадлежат мне. Это те камни, которых  я ждала всю жизнь. Сейчас, когда вы читаете это письмо, я уже покидаю Эстонию. Прощайте. Не ищите меня. Свободная от вас обоих Марго».

Я автоматически взглянул на премьера. Мой взгляд вопрошал: «Будем искать?» Премьер безнадежно махнул рукой, правда, потом добавил: «Главное, чтобы ее не стали искать другие». Я вдруг неожиданно вспомнил про этих других и взглянул на часы. Была половина третьего. Я понял, что еще успеваю туда, где забита «стрелка» между заказчиками и исполнителями теракта, теракта, который не состоялся, как оказалось, по вине Марго. Я со всех ног бросился обратно в Михайловское.

За городищем Воронич есть бетонированная площадка, предназначенная для парковки машин. Спуск от нее вниз к реке довольно крутой и зарос бурьяном. Как не спешил я, но все равно заметил на площадке карету «Скорой помощи» и двух санитаров, которые несли вверх от реки, продираясь сквозь бурьян, на носилках тело. Тело было покрыто простыней. Что-то внутри заставило меня остановиться и начать всматриваться, кого именно несут к карете «Скорой помощи». Издалека я ничего не мог разглядеть, поэтому подошел поближе и дождался, когда носилки с телом начали грузить в машину. Неловкое движение - простыня за что-то зацепилась, съехала в сторону,  и я увидел, кто именно покоился под ней. Это была Алия. Лицо было мертвенно-бледным, а на шее глубокий черный шрам с засохшей кровью. «Анзор! Это его рук дело», - сразу промелькнуло в голове. Я повернулся и  побежал туда, где мог сейчас найти этого человека. По дороге я думал, чем выдала себя Алия? Как они смогли догадаться о ее перерождении? Ведь она  опытный игрок, такая хладнокровная, такая скрытная. Уж не чувство ли ко мне заставило ее забыть об осторожности - раскрыться? …

Я подоспел как раз в тот момент, когда в разборках наступил «технический перерыв». У горбатого мостика находились только оба мои начальника. «Тот, кого зовут Анзор, отошел за каким-то «сюрпризом», - сообщил Петр.  Все, о чем они говорили до этого момента, я сейчас дам тебе прослушать».

«Ну, так кто же и когда мог подменить брюлики?» - спрашивал визгливый голос старлея Можарикова. «Варианта два, - отвечал Анзор.  Это ваш сотрудник Антон Ведрин или кто-то другой». -- «Почему ты так думаешь?» - спросил глухой баталинский бас. «Я рассудил так, объяснил Анзор, - за тот короткий период, который этот мерзавец держал а руках брошь, было невозможно выковырять бриллианты и поставить на их место стекло. Значит, подменяли всю брошь целиком. Уже в Москве я нашел в Интернете ювелира такого профиля. Показал ему фотоснимок броши. Он сказал, что изготовить именно такую вещь ему заказал…» -- «Антон Ведрин!» - взвизгнул голос Можарикова. «Нет, сразу два человека, - продолжил Анзор.  - Мужчина и женщина. Я принес ему фотографии актеров труппы. Он указал на Ведрина и на Марго». «Она-то здесь причем?» - изумился голос Баталина. «Значит, они в сговоре!» - опять взвизгнул голос Можарикова. Но глухой баталинский бас обстоятельно спросил: «Они что, вместе заказали у него две броши?» «В том-то и дело, что нет, - ответил Анзор. - По свидетельству ювелира они приходили порознь и с интервалом в несколько дней». Наступила пауза, затем голос с кавказским акцентом сказал: «Подождите меня здесь буквально десять минут. Я вам продемонстрирую, что я предпринял», и стал отчетливо слышен звук удаляющихся шагов.

«Это пока всё, - сказал Петр.  Тебе это что-нибудь говорит?» «Говорит, - ответил я. - На меня хотят повесить бриллианты на несколько сотен тысяч долларов». «А брюлики что, действительно, слямзил ты?»   --неожиданно вмешался Борис. И не успел я ответить, как он деловито зашептал: «Давай их толканем. Я знаю подходящего человека». Пришлось сознаться: «Брюлики слямзил я, но в том-то и дело, что они были уже поддельные». «Да что же ты такой невезучий!» - раздосадовано воскликнул Гофбауэр. «Тихо, вы!» - цыкнул Петр. В этот момент через его акустический прибор стали отчетливо слышны шаги. Теперь они уже приближались к горбатому мосту. Я напряг зрение и увидел, как из-за холма вынырнул Анзор. В руках у него был какой-то сверток. «Что это?» - спросил голос Баталина. «Вот, что я сделал с обоими ювелирами, нашим из Владикавказа и с тем, что из Москвы, после исчезновения бриллиантов. Любуйтесь». После этих слов он достал из свертка две головы и поставил на оба поручня моста, придерживая руками. «О, господи! - испуганно взвизгнул капитан Можариков. - А почему они без ушей?» «Потому что уши я им отрезал, когда они были еще живы. - Пояснил Анзор. - Пытка такая. Думал, скажут что-нибудь новенькое,  прояснят картину». «Ну и как, прояснили?» - спросил Можариков. «Нет», - ответил голос с кавказским акцентом. «Дурак ты, Анзор!» - в сердцах произнес Баталин. «Почему?» - спросил кавказец. «Потому что не тем людям ты уши резал, - ответил капитан, - вон Антон Ведрин с ушами гуляет, а знает уж точно побольше них. Кстати, он вычислил, что это ты полоснул режиссершу ножом по горлу». -- «Так я его на ремни буду резать до тех пор, пока брюллики не отдаст», - воодушевился Анзор.  После этих слов он столкнул головы ювелиров с перил моста, и они упали в черную воду пруда, которая тут же их поглотила. «Вот это материал, - с замиранием голоса сказал Борис и спросил Петра. - Успел снять?» Петр утвердительно кивнул головой. И в этот момент голос Баталина произнес: «Я выдаю санкцию на то, чтобы ты, Анзор, отрезал уши Антону Ведрину.». У меня похолодело внутри. Я почувствовал, что на этом они сейчас разойдутся с миром и Анзор тогда примется за меня. «Надо что-то придумать, чтобы спастись, - подумал я. - Надо хотя бы как-то натравить их друг на друга или хотя бы посеять недоверие». Вдруг я вспомнил, что с нами находится бывший пиротехник моей киностудии. «Кирилл, - обратился я к нему, - у тебя, конечно, есть с собой что взорвать?»  «Обижаешь», - ответил химик и достал из заднего кармана какой-то сверток.  -- «Взрывай!» - скомандовал я. Кирилл дернул за какую-то веревочку и швырнул пакет в сторону горбатого моста.

Раздался хлопок, вспыхнуло пламя, и все три фигуры на горбатом мосту тут же замерли в нервном оцепенении. «Ах, вот ты как!» - злобно бросил Можариков Анзору и рванул в сторону сосен. «Не ожидал, капитан!» - процедил сквозь зубы Анзор, и что-то крикнул на своем горском языке. И в этот же момент из-за холма вынырнули люди в масках, в руках у каждого был укороченный автомат. Анзор прыгнул в пруд, а на горбатом мосту остался стоять один капитан Баталин. Очереди из трех стволов прошлись как раз по нему. Тело моего начальника вздрогнуло несколько раз, ноги его подкосились, и он без движения повис на перилах. Но мгновением позже вдруг раздался взрыв.

Две фигуры с автоматами подбросило, как муляжи вверх и они рухнули на траву, и тут же  рядом с моим ухом раздался испуганный голос Кирюши: «Ой! Это уже не я. Это кто-то другой. Моя бы так не жахнула».

И вдруг рядом с горбатым мостом я увидел старшего лейтенанта Можарикова с какой-то довольно увесистой трубой, он наставил трубу на третьего автоматчика, из отверстия языком полыхнул огонь, окутал человека в маске и тот моментально превратился в горящий факел. Он отчаянно закричал, упал на землю и стал кататься, надеясь  сбить пламя. «Вот это кино! - восхищенно прошептал Борис. - На этом в Интернете такие бабки заработать можно!» И в этот момент раздался голос из громкоговорителя, который я сразу узнал, потому что он принадлежал подполковнику Гладилину: «Оружие на землю! Старший лейтенант Можариков! Вы окружены. Сопротивление бесполезно.» Фигура одного из моих начальников сначала оцепенела, затем Можариков бросил на землю свою трубу и послушно поднял обе руки вверх. «Я сдаюсь! - завопил он. - Вы видите, я сдаюсь».

Я вышел из укрытия и направился к горбатому мосту, не таясь, чтобы подполковник Гладилин меня видел и узнал. Когда я подошел к мосту, то невольно приподнял голову повисшему на перилах капитану Баталину. Он был ещё жив. Он даже меня узнал. Его рот, из которого струйкой сочилась кровь, вдруг исказила гримаса: «А, завещанный! Помнишь анекдот? Подобрали менты пьяного:

- Как зовут?

- Не помню.

- Кто такой?

- Не помню.

- А что помнишь?

- До дня рождения Пушкина осталось…». Это были последние слова, слетевшие с губ моего шефа.

На мостик вошел Платон Филиппович, деловито осматриваясь, он произнес: «Все участники заговора вроде бы здесь. Нет только госпожи Юхансон». И вдруг до меня дошло: так это же Алия. Я сразу вспомнил, как еще полчаса назад видел, как грузили ее тело в карету «Скорой помощи», видел ее шею с глубоким черным рубцом, вспомнил, как сразу сообразил, что устранение Алии дело рук Анзора. Анзор! Волна ярости подкатила к моей груди. Этот мерзавец еще не убит и даже не пойман. Но где он? Я видел, как он прыгнул с моста в пруд, чтобы его люди могли беспрепятственно исполосовать очередями оставшегося на мосту Баталина. На берег он не поднимался - значит, он где-то в воде. Я стал вглядываться в черную гладь пруда -- никого; заглянул под мост, Анзора там не было. Прудик, через который был перекинут горбатый мост, был маленьким, но за ним была земляная перемычка, которая отделяла его от основного уже довольно ощутимого водного пространства. Это был так называемый «черный Ганнибалов пруд», он был длинный и уходил в лесной массив. Я стал взглядом его обшаривать и вдруг заметил, как на противоположном конце водоема, там, где к нему почти вплотную подступали деревья, из черной воды выбирается мужчина.

Моя рука потянулась к кобуре, но тут же остановилась: нет, из «Макарова» я его не достану. И тут я увидел ту большую трубу- гранатомет, которая валялась в ногах у Можарикова. Я схватил трубу и наставил ее на уже бегущего к лесу Анзора. Палец сам собой нашел спусковой крючок. Но в этот момент я услышал тихий, но твердый голос подполковника Гладилина: «Антон, нельзя. Здесь заповедник. Помнишь, мы условились: по кружкам не стрелять». Я прислонил гранатомет к перилам и бросился со всех ног в погоню за Анзором.

Я знал, что мне нужно его убить, убить во что бы то ни стало, знал, что если его возьмут живым, будут судить, посадят, мне этого будет недостаточно. Недостаточно за то, что он сделал с Алией.  То, что он пытался (и не один раз) убить меня, не порождало внутри той отчаянной ярости, как желание посчитаться с ним за Алию. Бегал этот мерзавец, признаться, здорово, но мокрая одежда стесняла его в движениях, и вскоре расстояние между нами стало сокращаться до такого, на котором я уже мог его достать пистолетным выстрелом. Я остановился, опустился на одно колено, двумя руками, для верности, зафиксировал перед собой пистолет и три раза подряд нажал на курок. Фигура, бегущая впереди меня, споткнулась и упала в траву. Предполагая, что Анзор вооружен, я стал осторожно подбираться к месту его падения.

Я увидел, что он сидит, прислонившись к дереву. Пистолета у него не было, но в правой руке был нож. Увидев, что я приближаюсь, он встал. Левую руку он прижимал к брючине, по которой струилась кровь (Видно, одна из моих пуль угодила ему в бедро). Бежать он не мог. Когда Анзор понял, что перед ним я, на его губах заиграла хитрая восточная улыбка. «Слава Богу, что это ты, Антон, а не кто другой! Помнишь, как я твой спектакль спас от этих дикарей, когда они полезли на сцену? Помнишь, как мы потом в твоем номере чаи гоняли и говорили о театре? Я ведь в Москве театральный институт заканчивал. Мой отец  известный режиссер, его весь Кавказ знает…» -- «А ты помнишь, как ты зарезал сначала Аллу Константиновну, а потом Алию?» - перебил его я. Анзор сделал большие глаза: «Я? Зарезал? Да что ты говоришь! Я не мог этого сделать». Он врал мне в глаза, нагло улыбаясь, как это принято на Востоке. Я ненавижу, когда мне врут – у меня сразу начинает что-то кипеть внутри, и если сначала я хотел просто его застрелить, то теперь мне показалось, что такая смерть будет для него слишком легкой. Я отбросил пистолет в траву и пошел на его нож с голыми руками в твердой решимости довести дело до конца. Анзор увидел мою ярость и даже опешил: «Я повторяю, - забормотал он, - я не мог убить, я весь пропитан театром. Гений и злодейство  две вещи несовместные…» Это было последней каплей, когда эта тварь процитировала Пушкина. Я бросился на кавказца и обеими руками вцепился в его кисть, сжимавшую нож. Свободной рукой Анзор ударил меня что есть сил по затылку. В глазах потемнело. Я понял, если он ударит так еще и еще раз, я потеряю сознание, но выпустить его руку из своих я тоже не могу, пока в ней нож. Тогда я впился зубами ему в запястье и силой рванул на себя. Мой рот сразу наполнила теплая солоноватая жидкость - его кровь. Анзор заорал от боли, а его пальцы разжались, и нож оказался на траве. Я и не подумал подбирать его. Я вцепился двумя руками в горло горца и что есть сил ударил его голову затылком об дерево, прислонившись к которому, он сидел. «Это тебе за Алию!» - сквозь зубы процедил я. Он пытался что-то сказать, но я еще раз с силой ударил его затылком об дерево. «А это тебе за то, что ты учился в театральном вместо меня», - вдруг неожиданно вырвалось из моих губ. Я сам не ожидал от себя такого признания. Да, я ненавидел этого парня еще за то, что он занял мое место на студенческой скамье театрального вуза не потому, что был влюблен в театр, а потому что его папашка, видишь ли, был режиссером. Я бил и бил этого режиссерского сынка об дерево, как будто у меня в руках был не он один, а все непутевые дети любвеобильных деятелей искусств, которые сначала отняли право работать в театре у тех, кто этого достоин, а потом и сами свернули с этой стези став дельцами, бездельниками или бандитами, как Анзор.

Когда ярость  во мне затихла, этот человек уже был мертв.

Первое, что я увидел, когда вернулся к горбатому мосту, так это моих товарищей, стоящих с поднятыми руками под дулами наведенных на них автоматов. Я сразу понял, в чем дело: осматривавшие местность люди  Гладилина, конечно же, нашли их, прятавшихся за земляным гротом. Я поспешил на помощь своим друзьям. «Товарищ подполковник! Товарищ подполковник! -- кричал я на бегу. - Это моя группа поддержки». «Какая-такая группа?» - сурово спросил подполковник Гладилин, когда я запыхавшийся остановился перед ним. «Это пиротехник, - указал я на Кирилла.  - Взрыв, который заставил заговорщиков стрелять друг в друга, это его рук дело. Они ведь было договорились между собой». Подполковник одобрительно кивнул головой. «Это оператор, - указал я на Петра, - Он осуществил видео- и звукозапись их бесед». В подтверждение правомерности моих слов Петр протянул видеокамеру, но не подполковнику, а мне. Глаза Гладилина загорелись. «А вот это здорово! -- прошептал мне на ухо Платон Филиппович.  Я автоматически переложил видеокамеру из рук Петра в руки Гладилина со словами: «Там компромата выше потолка!» «Ну, а это кто?» - подполковник вонзил свой взгляд в Бориса. «Это коммерческий директор», - не нашел другого определения я. «Кто, кто?» - изумленно переспросил подполковник. Борис тут же оживился: «Понимаете, пребывание в заповеднике, пиротехнические средства, организация наблюдения -- все это требует денег…».  «И эти деньги выделил ты». Подполковник окинул восхищенным взором моего друга и, потрепав по плечу, одобрительно сказал: «Молодец!» На что Борис, неожиданно задрав вверх свой внушительный нос, выпалил: «Служу России!»

«А вот еще какого-то придурка нашли». Человек в маске и с автоматом наперевес толкал к мосту пьяного в дым Шурку Смирнова, которому мешали идти приспущенные до колен трусы. «Скажите, чтобы поаккуратнее с ним, - шепнул я Платону Филипповичу, - это помощник депутата.» «А почему он вдруг в спущенных трусах?» - с недоумением спросил меня Платон Филиппович. Я на ходу сообразил, что сказать. «Колоритная фигура, согласитесь. Я приберег его на тот случай, если бы пришлось делать отвлекающий маневр», В этот момент Шурка, который ничего не соображал, резко задрал сзади рубаху, и все увидели его голый зад. «Сильный ход! - произнес Платон Филиппович. - Он наверняка отвлек бы внимание террористов.»  Произнес не то в шутку, не то всерьез.

И в этот момент я сообразил, что, отдав подполковнику Гладилину видеокамеру вместе с отснятыми материалами, я в дальнейшем лишил себя заработка. На что я буду жить на гражданке? Ведь я твердо решил, что по окончании этой паскудной истории подам рапорт. Я ни за что не буду служить. Ни за что не буду ежедневно рисковать жизнью. Я не буду больше «завещанным» кому-либо – я буду самостоятельным, буду самим собой. Правда, не знаю, как мне теперь жить и на что. Я теперь вообще не вижу для себя никакой перспективы. Неожиданно Платон Филиппович произнес: «Знаешь, Антон, я должен бы, конечно, представить тебя к правительственной награде, но не могу это сделать, поскольку я не твой непосредственный начальник. Все, что я могу сделать для тебя, -- это добиться перевода в мой отдел. Короче, за твои заслуги охотно возьму тебя к себе.» Я ожидал чего угодно, но только не такого поворота событий, поэтому забормотал: «Какие заслуги? Ведь я не вернул бриллианты…». Платон Филиппович положил мне руку на плечо: «Антон, тебе была поставлена задача найти убийцу режиссера театра, и ты с ней справился. А что касается бриллиантов, то насколько я знаю, никто не вменял тебе в обязанность их вернуть. Переходи в мой отдел. Что, согласен?» Я неожиданно для себя вдруг твердо ответил» -- «Да».

Платон Филиппович, конечно, вернул видеокамеру, вернул и диски, с которых был удален весь материал за исключением одного фрагмента, того самого, где мы с Алией доигрывали сцену из «Андрея Рублева».  -- «Эти цацки не по линии нашего ведомства», - сухо прокомментировал подполковник Гладилин. Я вмонтировал эти свежие кадры в свой фильм, снятый еще в седьмом классе, и, оставаясь по вечерам один, смотрел его. Смотрел и то ли в шутку, то ли всерьез задавал себе один и тот же вопрос: «Так кто же я на самом деле, - придурок с детства, как выразился обо мне капитан Баталин, - или я  лучик света, как назвала меня Алия?»


Яндекс.Метрика